— Конечно, пригодятся. Сейчас вообще всё через край: не пеленают, не приучают к режиму, практикуют совместный сон, в роддом с мужьями ходят. Всё фотографируют, выкладывают. Есть ли вообще что-то святое? Хоть какие-то личные границы?
— Думаю, каждому своё. Главное, чтобы у человека был выбор и возможность делать так, как ему комфортно.
Мама выключает утюг и убирает гладильную доску в шкаф.
— А я троих родила сама, без всяких новомодных причуд. Все как по маслу, только крикнуть успела. Никто меня за руку не держал. И не нужно было. Главное — не истерить, а слушать акушерку. И молиться. Потому что молитва — это сила. Она даёт покой, настраивает. А не эти ваши дыхания по методичке и роды в обнимку в воде.
Мне остаётся только кивать, потому что ни сил, ни желания вступать в дискуссии нет. У мамы своя правда, и переубедить её невозможно.
Немного посидев в гостиной, я иду к Катюше, чтобы помочь ей с уроками.
Живот тянет чуть сильнее, чем раньше, но малышка пинается активно — значит, поводов для паники нет. На последнем приёме мне сделали и КТГ, и доплер. Сердцебиение ровное, шевеления стабильные, кровоток в норме.
Тем не менее, я открываю приложение и запускаю счётчик схваток — просто чтобы понимать, насколько регулярно тянет. Пока всё скачет: то семь минут, то пятнадцать. Тело будто нащупывает ритм, но пока не решается включиться по полной.
Домой я возвращаюсь после девяти вечера. От ужина отказываюсь и поднимаюсь в комнату, которую мне выделили свёкры. Вернее, это почти целое крыло — спальня, санузел, просторная гардеробная. Есть всё.
Я никак не могу уснуть. Мне то жарко, то зябко. Ворочаюсь, сбрасываю одеяло, и тут же натягиваю обратно.
Чтобы отвлечься, открываю соцсети и бездумно листаю сторис, пока случайно не натыкаюсь на Антона.
Шумный бар, толпа людей — и вдруг камера сдвигается в сторону. В кадре мелькает Паша. Полуоборотом к объективу, в полутьме. В одной руке бокал, вторая лежит на спинке дивана. Плечи расправлены, щетина подчёркивает скулы, взгляд уходит в сторону, будто ему плевать на съёмку. Он не позирует, но всё равно примагничивает. Всем своим видом.
Мне становится жарко — от щёк до груди, от груди до самых кончиков пальцев. Ночнушка липнет к спине, а дыхание сбивается. Этот жар — необъяснимый, пугающе живой. Он сбивает с толку, но в то же время до боли знаком.
Я резко закрываю сторис, будто это хоть как-то поможет, и вместо них открываю приложение. Ввожу очередные данные — и вижу, что промежутки сокращаются.
Читаю это дважды, чтобы осознать — похоже, началось.
11
В четыре тридцать утра я впервые становлюсь мамой.
Впервые слышу родной, пронизывающий до мурашек крик.
Впервые плачу не от боли, а от чего-то гораздо большего — того, что нельзя объяснить словами, только прожить. Всем сердцем.
— Умничка, Нюта, умничка, — ласково говорит акушерка, вытирая мне лоб влажной марлевой салфеткой. — Девочка у тебя, видишь? Дочка! Ну-ка, пересчитай пальчики!
В ушах гудит. Пульс шпарит почти под двести ударов в минуту. Адреналин жжет изнутри, не давая перевести дух.
Я моргаю. Смотрю растерянно, расфокусированным взглядом.
Дочка. Девочка. Моя.
Слёзы катятся по щекам, и я не сразу различаю ни черт лица, ни цвета волос, ни формы губ. Ни, тем более, крошечных пальчиков. Только чувствую тепло на животе, и этого достаточно, чтобы обмякнуть от переполняющих эмоций. Забыть о трудностях, страхе и усталости.
Я почему-то точно знаю, что с дочкой всё в порядке. Она сильная, здоровая и самая красивая девочка на свете. Каждая клетка моего тела откликается, когда я прижимаю её к себе.
Как объяснила Оксана Станиславовна, роды были стремительными. Я до сих пор не понимаю, хорошо это или плохо, но, кажется, у меня просто не было времени как следует испугаться.
Сразу после звонка врачу отошли воды.
Я приняла душ и, с началом схваток, стала собирать вещи в роддом.
Передвигалась по комнате на цыпочках, стараясь никого не разбудить, но свекровь всё же тихо постучалась в дверь, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Увидев моё перепуганное лицо и разложенные на кровати сумки, сразу обо всём догадалась.
Обняла, успокоила и разбудила свёкра.
Ехали быстро. Если не сказать отчаянно.
За рулём был Константин Сергеевич — непривычно хмурый и сосредоточенный. Взволнованный не меньше нас. Юлия Владимировна сидела позади, рядом со мной. Она крепко держала меня за руку и прижимала к себе. В её состоянии сесть за руль было бы непросто, хотя обычно она обожает лихую езду.
Интервалы сокращались с каждым километром. Казалось, схватки слились в одну непрерывную волну, накрывающую с головой.
Я, сцепив зубы, терпела, вспоминая рассказы мамы о том, что, если орать, то сил потом не останется. Единственное, чего не делала — не молилась. Было не до того. В том бредовом состоянии, в котором я находилась, я вряд ли вообще смогла бы связать хотя бы пару слов.
Когда до роддома оставались считанные минуты, нас остановила полиция за превышение скорости. Свёкор не растерялся, показал корочку и предложил сопроводить до пункта назначения. Так и приехали — с мигалками и полным багажником сумок.
Всей бумажной волокитой и оформлением занялись родители Паши. Как оказалось, не зря, потому что осмотр показал раскрытие целых семь сантиметров.
Можно сказать, мне повезло — я не успела ни опомниться, ни испугаться, как меня повели в родзал. Осмотрели и сказали, что ставить эпидуральную анестезию уже поздно.
Время ожидания пронеслось, как в бреду. Помню несколько сложных потуг. Невыносимо сильных. Надрывных.
Помню, как перехватило горло. Как выворачивало кости. Как тело отказалось слушаться.
С единственным рыком, который я себе позволила, я отпустила всё — боль, сомнения, прежнюю себя.
Всё закончилось — и началось одновременно. Всё, что было до этого, потеряло значение.
Начинался новый этап. Другая реальность. Совсем иной смысл.
Я стала не просто мамой — я стала для своей дочери всем миром. Её собственной вселенной. Той самой безусловной опорой, на которую она всегда сможет опереться. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.
После двух часов в родзале, пока вокруг меня суетятся неонатологи, я прикладываю кроху и не могу налюбоваться ею. Грудную клетку сплющивает, прошибает, щемит так, что невозможно вдохнуть. Это не просто счастье. Это что-то первозданное, дикое. Почти инстинкт.
У дочки светлый пушок на голове и губки бантиком. Реснички слиплись от влаги, а крошечные ладошки сжаты в кулачки. Такая маленькая — и уже совсем настоящая. Готова поспорить, что у неё будут ясные, небесно-голубые глаза.
— Мы определили тебя в одноместную палату, — говорит Оксана Станиславовна. — Там есть дополнительное спальное место, если захочешь, чтобы с тобой кто-то остался на ночь.