— Глупо было ждать от тебя эмпатии, — заключаю. — Но ты задал вопрос, а я ответила, как есть. Андрей, помимо прочего, — это часть команды. В основном девушки шли к нему, потому что он делал яркие промо-ролики.
— Ну ушёл и ушёл. А чего его жалеть? — Паша пожимает плечами, стреляя в меня глазами. — Заводить интрижку на работе — это риск. Заводить с замужней девушкой — тройной риск. Десятикратный, блядь. То, что он не справился с последствиями, — закономерный итог всей этой истории. Ты все правильно сделала, Ань.
— Я сделала это потому, что умолчать было бы нечестно с моей стороны.
— Только поэтому?
— Да… Да, скорее всего.
Сердце с размаху врезается в ребра, когда Паша делает движение навстречу.
Я знаю, чего он добивается этим вопросом. Признания того, что выбор сделан. В его пользу. Безоговорочно в его пользу!
Пояс моего халата безвольно свисает с петель, пока Бессонов проверяет это своим методом. Медленно развязывает узел, внимательно отслеживая весь калейдоскоп эмоций на моём лице.
70
Я не спрашиваю, почему Паша пошёл на отказной манёвр с моей бывшей подругой, зачем и по какой причине, но уверена, что ему это далось гораздо проще, чем мне.
Отвергать. Говорить «нет».
Несмотря на то, что Марина ревнивая, сложная и настойчивая. А если что-то вобьёт себе в голову, переубедить её почти невозможно.
Проблема в том, что Паша тоже умеет быть непробиваемым. Таким, что с места не сдвинешь. Его непробиваемость на её настойчивость сработала как щит, именно тогда, когда он был готов чётко обозначить границы и больше их не пересекать. Не оставляя пространства для манипуляций, хотя они, безусловно, были. Наверняка были. Иначе я бы удивилась обратному, зная свою бывшую лучшую подругу, как облупленную.
Как бы там ни было, внутри клубится радость, вперемешку с растерянностью. Я отпустила Пашу, но это не значит, что где-то в глубине души, на самом донышке, не ждала его возвращения. Мысленно, на минуту. Не только к дочери, но и ко мне.
Я не убираю его руку и не качаю укоризненно головой. Тем более, не заряжаю Бессонову пощёчину, хотя, уверена, у него есть сомнения на этот счёт, хочу ли я зарядить или нет.
Его движения слишком осторожны. Непривычно медленные. Чересчур контролируемые, несмотря на то, что сдержанность чувствуется буквально в каждом из них.
Мы смотрим друг другу в глаза, не моргая.
Дышим одинаково сбито и быстро, как после долгого, изнуряющего марафона, в котором мы оба бежали друг другу навстречу.
Полы халата распахиваются. Холодный воздух касается кожи, осыпая её мурашками, ползущими от шеи и до колен.
Мои губы приоткрываются, когда Паша касается ладонью живота над пупком, будто проверяет, позволю ли я ему идти дальше. Погладить, исследовать. Провести пальцами выше… или ниже.
Я позволяю.
Не говорю ни слова, но невербально позволяю.
Шероховатость его прикосновения заставляет мышцы дрогнуть. Хотя, если честно, не только их.
Бессонов весь собирается, всем телом. Между бровей пролегает складка. Он слегка передёргивает плечами, пока его рука очерчивает рёбра и замирает где-то на полпути. Но я готова поспорить, что я точно знаю, куда ведёт конечная цель этого маршрута. Она заканчивается там, где широкая ладонь накрывает мою грудь, взвешивая полушарие.
— М-м… — слышу сдавленный, короткий стон.
Соски твердеют, становясь болезненно-чувствительными.
Сделав последний шаг, который слепляет наши тела, Паша наклоняется и упирается лбом в мой лоб, плотно сжимая челюсти.
В его глазах отражаются блики, похожие на огонь. Этот огонь ослепляет, не позволяя ни отступить, ни приблизиться. Так я полностью отдаю ему инициативу, совсем не парясь на этот счет.
Касание губ такое же осторожное, как и ладоней. Я закрываю веки, впитывая знакомый вкус, остающийся на губах. Этот поцелуй — ласковый. Даже трепетный. Пробный. Такой, какого у нас ещё ни разу не было.
Паша не торопится. Его губы играют, дразнят. Скользят по моим. То прикасаясь, то отстраняясь. Оставляя между движениями непродолжительные паузы. Ровно настолько, чтобы внутри расцвело неотвратимое желание ответить.
Прошло семь месяцев с тех пор, как я в последний раз целовала своего мужа. Семь. Месяцев. Это не много и не мало, но достаточно, чтобы успеть от него отвыкнуть. Настолько, что теперь всё ощущается гораздо острее. Примерно в несколько сотен раз…
Отмираю, позволяя себе закинуть руки ему на плечи, провести пальцами по шее и колючим волосам на затылке, а потом вернуться в исходное положение.
Под ладонями — литые мышцы. Ещё у свекров дома я заметила то, что бросилось во внимание, но я не решилась озвучить: Паша похудел. Не сильно. Но тело стало суше и рельефнее.
— Я не говорила о том, что мне не нравится твоя грубость и требовательность, — выдыхаю ему в губы, открывая глаза.
Бессонов кладёт руки на мою талию, спрашивая отрешённо, будто не помнит ни единого слова, по крайней мере, его взгляд кажется немного расфокусированным:
— А что ты говорила?
— Что нравится. Даже очень…
Это признание становятся знаком к действию. Спусковым крючком. Прямым приглашением, если угодно.
Не успеваю я договорить, как Паша обнимает мой затылок ладонью, без колебаний притягивает к себе и прижимается губами, лишая возможности думать о чём-то ещё, кроме того, чтобы после лёгкого удара зубами впустить его язык внутрь — иначе, кажется, наступит конец грёбаный света.
Мои колени подгибаются, живот сводит судорогой.
Я тону в ощущениях, выжигающих память о семи месяцах разлуки, позволяя поцелую углубиться и подстроиться под ритм движений, вплетая свой язык в его.
Оторвав мои ступни от пола, Паша подхватывает меня на руки.
Чтобы пройти сквозь узкий дверной проём, ему приходится повернуться боком. Так же боком он проносит меня по коридору и входит в спальню, где полностью выключен свет.
Шаги быстрые, отрывистые.
В кромешной темноте мы добираемся до дивана, и Паша упирается в него ногами, переводя дыхание и дёргая стоп-кран самоконтроля.
Пульс грохочет в ушах, заглушая все звуки и выдвигая на передний план ощущение момента, когда спина касается простыней.
Приподнявшись на локтях, я нащупываю настольную лампу и делаю свет тусклым, но достаточным, чтобы замереть и наблюдать, как Бессонов снимает футболку и бросает её в кресло. Затем избавляется от штанов и боксёров, оставляя их валяться на полу. У меня захватывает дух, хотя вижу его таким далеко не впервые. Даже не во второй — и не в третий раз.
Идеальный волосяной покров, идеальная форма, идеальный размер.
Горло пересыхает настолько, что я хриплю, пытаясь выдохнуть ровнее, когда Паша освобождает мои руки из халата, ставит локти по обе стороны от головы и, наваливаясь телом, впечатывает меня в матрас.