Оторвав взгляд от дочери, я благодарно киваю. Пока везут до палаты, твёрдо решаю, что просить никого не буду. Ни маму, ни свекровь. Ни… кого бы то ни было. Это не про геройство. Просто не хочу ни от кого зависеть. Мне нужно знать, что я могу сама.
В больнице достаточно персонала. Не знаю, платили ли здесь кому-то дополнительно, но вокруг меня почти всё время кто-то присутствует. Подходят по очереди — кто-то интересуется моим самочувствием, кто-то спрашивает про ребёнка. Если нужно что-то уточнить — всегда можно спросить.
Это дома будет сложно, а здесь спокойно. Безопасно. Надёжно.
Палата просторная, светлая, с большим окном и свежим постельным бельём. У изголовья кровати — кнопка вызова. Есть отдельный санузел, пеленальный стол, холодильник и чайник.
Неонатолог проводит короткую лекцию о том, почему важно прикладывать ребёнка к груди в первые часы жизни, а я слушаю почти не дыша. Осознаю. Перевариваю. Свыкаюсь.
Дело не столько в еде, сколько в связи. В защите. В привязанности. Ребёнок запоминает запах, тепло кожи и ритм материнского сердца — и это даёт ему ощущение полной безопасности.
— В первые сутки у мамы вырабатывается молозиво — густая, концентрированная жидкость, богатая антителами. Объём небольшой, но в каждой капле огромная ценность. Это как естественная вакцина: помогает иммунитету, защищает слизистые, запускает пищеварение.
— А она не будет голодной? — спрашиваю я, устраиваясь на кровати и расстегивая специальный бюстгальтер для кормления.
Грудь тяжёлая, налитая, распирает изнутри. Вены проступают под поверхностью, как тонкие ветви.
— Не будет, — улыбается врач. — Желудок новорождённого сейчас примерно с вишню. Ему достаточно нескольких капель. А через день-два уже начнёт прибывать молоко.
Хотя до родов я успела пересмотреть кучу видео и перечитать не одну книгу о том, как ухаживать за новорождённым, руки всё равно дрожат, а сердце дробно таранит рёбра, когда нужно снять крошечный слип и поменять подгузник. Потому что это не учебная кукла и не абстрактный младенец с картинки. Это моя девочка. Живая, тёплая, пахнущая чем-то невероятно вкусным. Немного недовольная — и такая хрупкая, что кажется, одно неосторожное движение способно причинить ей дискомфорт.
Оставшись в палате одна, я делаю несколько снимков и, добавив короткую приписку с ростом и весом, отправляю их всем, кто попадается под руку в списке диалогов: свекрови, маме, Катюше, Лике и, конечно же, Паше.
Его появление застаёт меня врасплох, когда я как раз выхожу из санузла, наспех приняв душ и переодевшись в чистую, уже без следов крови, одежду. Затягиваю пояс халатика — и замираю.
Муж стоит у детской кроватки, слегка сгорбившись. Правой рукой опирается на пеленальный стол. Большой и сильный, но боится сделать что-то не так. Даже просто вдохнуть глубже.
Дочка спит, как я её и оставила, сладко причмокивая губками и гримасничая во сне.
Когда я обмывалась, мне показалось, что слышу детское кряхтение. Меня прошиб холодный пот. К лицу прилила кровь. Несмотря на тянущую боль в теле, я вылетела из душевой чуть ли не пулей.
Оказалось, что показалось. Я не успела ни расчесать волосы, ни вытереться как следует. Только натянула халат на мокрое тело и, босая, вернулась в палату.
— Волос почти нет, но видно — светлая будет, — замечает Паша, не отрывая взгляда от дочки.
Я почему-то не смею подойти ближе. Кислород поступает в лёгкие через раз. Сердце колотится неуместно громко. Стою у шкафа, делая вид, что перебираю подгузники, ищу в сумке присыпку, одноразовые пелёнки и влажные салфетки. Что угодно. На самом деле — просто тяну время.
На кровати — цветы. Своеобразная благодарность за дочь, появление которой никто из нас не планировал, но так вышло. Я не спешу их брать. Это не подарок, а компромисс. Формальность. Жест вежливости.
— Она ещё не раз поменяется, — тихо отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Насколько? Станет мулаткой?
Паша впервые с момента появления здесь поворачивает голову в мою сторону. После всего произошедшего и часов, проведённых наедине с дочкой, мне непросто сразу расслабиться и улыбнуться — хотя, похоже, он попытался пошутить. Об этом говорит едва заметное движение уголка его губ.
Взгляд голубых глаз внимательно чертит по мне линии сверху вниз. Ищет признаки злости, разочарования или упрёков.
Я убираю за уши ещё влажные после душа волосы и несмело подхожу к пеленальному столу, выкладывая на него то, что достала из шкафа. Удобно, когда всё в пределах досягаемости, и не приходится бегать в другой конец комнаты. Примерно такой же столик стоит у нас дома.
— Может, станет на меня похожа — кудрявая и темноволосая, — пожимаю плечами. — Или вообще не будет похожа ни на кого.
Прежде чем я успеваю предложить Паше взять малышку на руки, она морщится, дёргает ручками — и тут же начинает плакать.
12
Павел
— Павел, поздравляем! — набрасываются на меня коллеги, когда я заруливаю в офис, чтобы написать заявление на двухнедельный отпуск.
— Как дочь?
— Какой рост и вес?
— На кого похожа?
— Всё нормально прошло? Жена как?
— Ты на родах-то присутствовал? В обморок, случайно, не грохнулся?
Вопросов столько, что чувствую себя как на допросе.
И, если честно, не до конца понимаю, откуда у всех такой живой интерес.
То ли у людей и правда эмпатия зашкаливает, то ли просто повод почесать языками.
Я вот, например, к чужим детям всегда относился ровно. Ну появился у кого-то ребёнок — круто, поздравляю. Ну рожали вдвоём — молодцы, флаг им в руки.
Откровенно говоря, все эти рассказы звучали как что-то между фоновым шумом и социальной обязаловкой.
Самому делиться такими вещами не тянет. Не знаю, может, другим проще, но для меня это чересчур личное. Там слишком много нюансов, которые не обсуждают между делом в курилке.
Хотя за эти два дня кое-какие выводы всё же сделал. Не кардинальные, но что-то, безусловно, прояснилось.
Стать отцом дочери — в моём случае это ни хрена не озарение и уж точно не щелчок судьбы. Это выверенный хук справа. Без разминки, без подготовки и, мать его, без предупреждения.
Такой откат, что внутри всё трещит. В ушах — звон, в глазах — темнота. Мир на долю секунды гаснет, и включается заново, но уже каким-то другим светом.
Это было бы иронично, если бы не было так справедливо.
Это могло бы показаться совпадением, если бы не било так по-настоящему в суть.
Потому что жизнь не мстит. Она не рвёт тебе глотку за старые грехи и не ставит на колени. Она учит.
Просто вручает тебе крошечный свёрток — и молча наблюдает, как ты с этим справишься.
Насколько ты выдержишь осознание того, что теперь вся твоя уязвимость у тебя на руках.
Что каждая её слезинка будет резать тебя по живому.