— Выспался? — спрашиваю, слегка отстраняясь.
— Не сказать, чтобы сильно. Кажется, Алиса спала куда крепче, когда была на грудном вскармливании.
— Тебе только кажется, — мягко возражаю. — Между прочим, я отлучила её не из прихоти, а потому что тогда мне требовался курс серьёзных антибиотиков. Просто решила, что пора. Я… скучаю по тому времени. Оно было таким милым и трогательным…
Но это, разумеется, не значит, что я хотела бы повторить его прямо сейчас. Прерванный половой акт — это риск, и ночью я пошла на него под влиянием мощного гормонального всплеска. В здравом уме и осознанно повторять второй раз точно не собираюсь.
— Так чем ты занимаешься в такую рань? — спрашиваю, переводя тему и опуская голову на плечо Паши. — Предотвращаешь киберкатастрофу планетарного масштаба?
— Да, почти.
Он щёлкает мышкой, и на экране оживают цифры и схемы. Слушая его непонятный монолог, от которого сонливость только усиливается, я тянусь к чашке с кофе, отпиваю несколько глотков и слегка кривлюсь, когда обнаруживаю, что: во-первых, сахара в напитке нет, а во-вторых, крепость явно превышает норму кофеина примерно в три раза.
Зато это встряхивает меня.
Я подгибаю под себя ноги и утыкаюсь носом в шею Бессонова. Сидеть с ним на кухне, пока он дорабатывает мелочи, неожиданно уютно. Почти медитативно. Если бы не густое, тягучее напряжение внизу живота, которое не даёт мне полностью расслабиться.
Тема работы, которую мы развиваем, не оставляет шансов просто взять и свернуть её, будто ничего и не было. Рано или поздно наше желание быть вместе упрётся в реальность, в неизбежное, потому что Паше придётся возвращаться.
Если раньше он был категоричен в этом вопросе, а я упрямо не соглашалась на эту категоричность, не веря ни в нас, ни в нашу семью, то теперь нам придётся искать компромиссы.
— У меня контракт ещё на год, — говорит Бессонов, не отрываясь от экрана и будто читая мои мысли, роем жужжащие в голове. — Не знаю, что будет потом — продлю я его или нет, но этот год я обязан отработать.
— Я понимаю.
— Что-то придумаем.
— Да…
Переплетая наши пальцы под столом, я поглаживаю его ладонь большим пальцем и ощущаю, как он отвечает тем же. Чертовски приятно. Как будто всё, что было сложным, вдруг теряет значение. Это просто хрупкий мыльный пузырь, не имеющий вес, на который стоит подуть, и его не станет.
— Где ты дел своё обручальное кольцо? — спрашиваю у Паши, рассматривая его длинные пальцы с аккуратной ногтевой пластиной.
Я не спрашиваю, почему он его снял. Причины меня не интересуют, потому что своё я тоже сняла.
— Где-то есть. Не в ломбарде, — спокойно отвечает Бессонов. — А твоё?
— Тоже где-то есть. Не потерялось.
Наш диалог прерывает возня в детской кроватке, и я нехотя выскальзываю из его объятий, направляясь к Алисе.
День начинается с поисков потерянной пустышки, переодеваний и оживленного лепета, в котором уже угадываются первые слова.
Завтракаем мы вместе. Быстро и немного хаотично, потому что дочь после сна капризничает и требует к себе повышенного внимания. Но это та самая ненавязчивая суета, которая делает утро семейным и настоящим.
Я… уже забыла как это.
У меня нет работы на этот день, я разгребла все дела заранее, но есть желание съездить к приёмным родителям и отвезти туда детские вещи. Несколько мешков того, из чего Алиса уже выросла, чтобы оставить их в церкви нуждающимся.
Собравшись сама, я одеваю дочку и выношу её в прихожую, где на пороге уже ждёт Паша. В куртке чуть ниже бёдер, темных джинсах и ботинках.
Подойдя ближе, я замечаю поблёскивающий на безымянном пальце золотой ободок, и сердце делает кульбит, а дыхание спотыкается, прежде чем у меня получается улыбнуться.
Не знаю почему, но обручальное кольцо на пальце моего мужа всегда казалось мне до безумия сексуальным. Символом ответственности. Чего-то очень личного и интимного
— Спускайтесь, я сейчас выйду, — говорю Бессонову, снимая пальто и оставляя его на крючке.
Быстры шагом пересекая коридор, я вхожу в комнату.
Шкатулка для украшений в верхнем ящике трюмо открывается с тихим щелчком. Я нащупываю знакомый холод металла, кручу кольцо между пальцами, а потом надеваю туда, где ему и место. Осознавая, что разводиться уже не входит в мои планы. Несмотря на то, что я люблю свою девичью фамилию, я… всё же хочу остаться Анной Бессоновой.
72
Павел
— Как дела, Паш? Как работа? — спрашивает отец Анатолий, окидывая меня суровым взглядом из-под густых чёрных бровей.
Не знаю, догадывался ли он о том, что у нас с Аней была пауза в отношениях, но официально ни моим, ни родителям жены мы об этом не говорили.
Тем не менее я чувствую себя как на допросе. Упираюсь бёдрами в подоконник и смотрю на дядьку в ответ, стараясь не спасовать под его напором.
Откровенно говоря, бывать у них в гостях я не особо люблю.
Не потому, что чувствую вину за то, что когда-то сорвал сватовство Ани и депутата, и даже не потому, что она забеременела вне брака. Всё это — между мной и ею. Между нами. Все ошибки, которые я совершил по отношению к своей жене, не повод прятать глаза перед теми, кто вне контекста нашей истории.
— Отлично, — коротко отвечаю. — Работа как работа.
— Тебе там как — жильё, машину выделили?
Отец Анатолий складывает перед собой руки, готовясь слушать.
— Что значит «выделили»? — уточняю. — Я получаю зарплату, с которой оплачиваю аренду. Как и все, собственно.
— Живешь один?
— Один.
Обернувшись, чтобы убедиться, что за спиной никого нет, дядька понижает голос и слегка щурится, подводя разговор к тому, что интересует его больше всего:
— Там, вдали, искушений, наверное, хватает…
— Ну, допустим.
— Женщинам бывает одиноко, а мужчинам — тем более. У меня по молодости тоже всякое случалось, Пашка. Ты не думай, что если я в рясе, то не знаю, каково это. Была у нас одна певчая… Лида… Лидочка… Голос как колокольчик, глаза — ангельские. А я уже был женат на Елизавете и чуть не наломал дров. Надеюсь, ты себе слабину не даёшь?
Я шумно выдыхаю, меняю положение ног и подавляю желание усмехнуться.
Это ещё одна тема, которую я не намерен обсуждать ни с кем, кроме Ани. Хотя и ей она вряд ли настолько интересна, чтобы сомневаться в том, что я уже озвучил ранее. По собственной инициативе озвучил.
Соблазнов, блядь… Конечно, хватало.
Хотя и соблазнами я их не считал, потому что мнил себя свободным человеком. Проблема в том, что когда в голове установился белый шум, эмоции схлынули, а тело успокоилось и перестало быть в подорванном состоянии, всё встало на свои места.
Педантично. Ровно. По полкам.
Маячивший всю неделю перед глазами соблазн уже не вызывал ни азарта, ни волнения. До отъезда мне, как любому живому существу, безусловно льстило, когда та, что ещё недавно крутила носом, вдруг начала увязываться хвостом. Искать встречи, просить прощения, писать первой. Это тешило самолюбие. Но, как выяснилось, не больше. Срывать злость, желание мстить или латать пробелы — это занятие для идиотов.