Какая, нахуй, разница, что было когда-то? До этого? Какая. Нахуй. Разница.
К тому времени я уже успел восстановить фрагменты переписки, и некоторые фразы крутились на подкорке, как заезженная пластинка.
Эти фрагменты настолько разнились с тем, что я слышал теперь, впервые стараясь коммуницировать ровно, чтобы донести свою позицию, что казалось, будто между теми сообщениями и реальностью пролегла целая, сука, бездонная пропасть.
То, что я выстроил в своих фантазиях, не билось.
Ни ценности, ни смыслы, ни расстановка приоритетов. Ни готовности идти по головам — особенно против своих. Вопрос «хуй ли ты за мной таскаешься» вслух не прозвучал, но был как никогда актуален.
Я отказался ввязываться в сомнительные связи, даже несмотря на то, что порушил масштабные, почти наполеоновские планы по моему завоеванию. Роль добычи или жертвы — не по мне.
— Нет, не даю, — бросаю после паузы, переводя взгляд на распахивающуюся дверь в гостиную и выбегающую оттуда в слезах Катюшу.
— Паш! Скажи им всем! Скажи! — захлёбывается она от обиды.
Я рефлекторно выставляю руку вперёд, пытаясь успокоить:
— Тихо, спокойно. Давай по порядку. В чём дело? Что случилось?
Вслед за ней в комнату заходят мать Ани и она сама, держа на руках Алиску.
После коротких выяснений оказывается, что девочка выиграла областную олимпиаду по математике, и ей пришло письмо из научного лицея с предложением перевестись к ним. Загвоздка в том, что каждый день мотаться из посёлка в город — это слишком далеко. Зато лицей предоставляет общежитие, куда приёмные родители наотрез отказываются отпускать почти четырнадцатилетнюю Катю.
В качестве аргумента девочка втягивает нас в этот конфликт, надеясь, что хоть кто-то поддержит её сторону.
Я не против поддержать.
Вообще не против.
Я рад, что этой семейной паре в силу возраста больше никто не даст детей на воспитание из детского дома, потому что воспитанием это назвать сложно. Всё, что они делают — это давят, манипулируют или ломают. Заставляют заниматься непосильной домашней работой. Живностью, огородом, стройкой. Делами церкви. Из-за чего у детей почти не остаётся свободного времени. Даже удивительно, как при всём этом мелкая умудрялась учиться на отлично.
Путём долгих переговоров и уговоров мы всё же приходим к общему знаменателю. Аня будет присматривать за Катей, а та несколько раз в неделю останется ночевать у нас.
Это — максимум, что удалось отстоять. Жирный такой максимум.
Из дома отца Анатолия мы выходим с противоречивым чувством удовлетворения и неудовлетворения одновременно.
Напоследок нам ещё успевают навязать совершенно дурацкие представления о том, что должен уметь и говорить ребёнок в год с небольшим. А мы-то, салаги зелёные, знать не знаем, как воспитывать ребёнка. Не то что люди, вырастившие целый приход.
— К твоему следующему приезду я обязательно научу Алису говорить «папа», — заявляет Аня, перебираясь на переднее сиденье, когда дочь, уставшая после визита к родственникам, моментально засыпает.
Её волосы собраны в хвост, на висках выбились пряди. Мягкие черты профиля, длинные ресницы.
Живые зелёные глаза, полные энергии, время от времени стреляют в меня взглядом. Подпитывают. Подливают грёбаного топлива.
Я ещё не улетел, но меня уже раскачивает, будто попал в турбулентность до взлета.
— Или к твоему ко мне, — прямо намекаю.
— Или так.
Я протягиваю руку, нащупывая её ладонь, тонущую в моей.
Отсутствие категоричного «нет» заставляет сердце ускорить ритм от простой надежды до почти физического, мощного отклика.
Нюх обостряется, я улавливаю тонкий аромат кокоса, и меня швыряет в воспоминания прошлой ночи — той, что я хотел бы повторить и сегодня.
Стоны, запахи, интонации. Всё помню…
— Тебя сильно прессовали, пока мы с мамой перебирали вещи? — спрашивает Аня, рисуя узоры на тыльной стороне моей ладони.
Это приятно настолько, что я едва удерживаюсь, чтобы не закрыть глаза от удовольствия.
Я голоден до нежности.
Я хочу насытиться ею до самого отлёта, чтобы послевкусие не выветрилось хотя бы до следующей встречи.
— Да нет, нормально.
— Я тебе не верю, — говорит она, звонко смеясь и чуть поворачивая голову. — Он не мог не прессовать.
— Спросил, где я живу. Не грешу ли, пока тебя нет рядом. Было ещё что-то про соблазны — до того, как из комнаты не выскочила мелкая. Как бы там ни было, он волнуется. Не доверяет мне. Думает, возможно, что я верну тебя к ним впридачу с ребёнком.
— А ты?
Бросив мимолётный взгляд вправо, гашу в себе порыв крепко сжать жену до хруста в костях.
Внимание привлекает кольцо на безымянном пальце. Мы, не сговариваясь, вернули их без всякого пафоса.
Несмотря на искажённое восприятие, допуск разных исходов и навязчивые мысли о том, что где-то я свернул не туда, сейчас понимаю, что я на своём месте. Именно там, где и должен быть.
Мне больше не нужно искать обходных дорог, держаться за призрачные шансы или пробовать новые пути. Всё это осталось позади.
Я нашёл баланс. То, что искал. Нашёл своё.
— Сказал, что у нас по любви, поэтому соблазны отпадают сами собой. Никого возвращать я, разумеется, не собираюсь.
Коснувшись губами моей руки, Аня задерживается буквально на секунду, пряча улыбку.
Этого короткого касания хватает, чтобы внутри всё поплыло, и я притормозил на обочине. Оперевшись на подлокотник, тянусь к ней и зарываюсь пальцами в гладкие волосы. Её ладонь ложится мне на щёку, дыхание щекочет подбородок, а губы поддаются сразу, когда я сминаю их своими.
Отсчёт идёт на дни, поэтому каждый из них хочется проживать жадно.
73
Последние несколько дней пролетают так, будто кто-то включил ускорение ×2. Иначе я не могу объяснить, почему солнце не успевает взойти, как уже снова темнеет.
Мне не хватает часов и минут в сутках.
Я хочу хоть немного контролировать время, а не ощущать, как оно контролирует меня, подгоняет и не даёт передохнуть.
Возможности задержаться нет, потому что после участия в закрытом проекте мне предстоит официальное завершение. Я готовлю отчёт под грифом «конфиденциально». В перспективе премия и допуск на следующий этап безопасности, а это уже открывает широкие возможности. И, соответственно, новый уровень заработка.
Поэтому билет обратно я беру с чётко намеченной датой — на четверг.
В среду мы с Аней заканчиваем обустройство студии, а к вечеру едем на день рождения Влада, где собираются только самые близкие. Человек десять, может, чуть больше.