Дино встал, вытянул сигарету из пачки и снова затянулся, блаженно закрывая глаза.
– Я уничтожу Изиду. Обещаю тебе. Не останется ни одной мрази, которая причастна к тому, что случилось со мной и случается с другими детьми. Громкое заявление, учитывая масштаб Изиды, но я сделаю то, что смогу. Сколько успею. Ты еще живой? – Дино открыл глаза, повернув голову в сторону Лайтвуда, лицо которого вздулось. Он почти не дышал.
– Твое сердце не разбилось, – с сожалением вздохнул Орсини. – Жаль. Я надеялся, что душевная боль уничтожит тебя быстрее, чем яд. Вот я дурак, да? Какая душевная боль?
Дино взглянул на часы.
– Судя по описанию, у нас еще минуты три. – Он щелкнул браслетом, бросив ненужным аксессуаром в неподвижного, немного завалившегося на бок Лайтвуда. Слюна капала прямо на его дорогущий пиджак. – Я наврал, когда сказал, что купил две пары. Свои взял вчера. Оборжаться можно. Но красиво прозвучало, и ты повелся. Как обручальные кольца. Старый уже, чтобы верить в сказки. Ты посиди тут, а я пойду, открою дверь еще одному гостю. Не скучай. Мы уже на финише. – Дино подмигнул Лайтвуду и направился к двери ровно в тот момент, когда раздался стук. Распахнув дверь, он пропустил гостя.
– Заходи, Джейсон. У тебя есть минута, чтобы попрощаться. Подожду тебя за дверью. Я с ним закончил.
Глава 5
Джейсон
Сколько я ждал этого момента? Три года, четыре? На самом деле, всю жизнь. Сейчас мне не нужно лгать и прятать воспоминания в темный чердак, подальше от оставшихся крупиц здравого смысла. Я не помню выражения его лица и подробностей событий… Мне было шесть. А потом два десятка лет я не помнил, что когда-то мне было шесть. Я не помнил не только лицо садиста, насильника и педофила, укравшего мое детство, но и нежные черты матери, ее руки, поцелуи, ласковый голос, которым она пела песни на ночь. Ее слезы… Я не видел их. Но я знал, что они были. Целые реки слез и океаны отчаяния, которые привели ее в тот день в ванную комнату с определенной целью. Моя мать не была больна, не больше, чем я, по крайней мере. То, что с ней случилось, не было приступом шизофрении. Роковое стечение событий. Ее толкнули за грань.
Все эти годы я не любил ее. Она была лицом с фотографии, красивым, чужим. Я не скорбел, не гадал, какой она была.
А сейчас я все время думаю, что этот человек, который сейчас смотрит на меня глазами, полными ужаса и панического страха, он забрал у меня слишком много, чтобы я просто плюнул ему в лицо и ушел.
Моя двойная жизнь подошла к концу вместе с его единственной и мерзкой… Едва теплящейся жалкой жизнью в этом воняющем теле. Я молчу, глядя в одутловатое из-за действия яда и паралича лицо, представляя, что мог бы сделать с ним, не обладай кураре парализующим действием. Ремни – это, пожалуй, меньшее .... Наверное, моя рука не дрогнула бы.
Я не могу оторвать взгляд от этой бездны муки и предсмертной агонии, которая плещется в покрасневших глазах Лайтвуда.
Он превратил меня в чудовище, а теперь я пришел посмотреть, как он умрет, задыхаясь, обливаясь потом, мочась под себя. Смерть воняет, она отвратительная, грязная, неизлечимая.
Я не отпущу его взгляд, пока последнее дыхание не сорвется с перекошенных губ. Я хочу видеть, как этот ублюдок отправится в ад. Я хочу быть проводником, мне нужно…
Никаких больше игр. Только мы остались.
Я не наивен, я не думаю, что завтра все станет по-другому. Не станет. Я не проснусь другим человеком. Добрым, справедливым, непорочным.
Но мне однозначно станет легче дышать.
Моя фиктивная смерть подарила мне много преимуществ. Одно из них – полная свобода. Мне не нужна Изида. Я не хочу власти.
Я пришел туда, где должен быть.
Момент истины.
В его глазах нет раскаяния. Нет, Лайтвуд никогда не сожалел ни об одном из своих преступлений. Он шел на поводу своих больных желаний, упиваясь безнаказанностью и вседозволенностью.