– Черт побери!
Такими темпами я полностью измотаю себя, собирая это дерьмо, еще до того, как Стивен начнет со мной второй раунд. Я услышал, как открылась парадная дверь, а затем с треском захлопнулась, и отчасти молился, чтобы к этому моменту его уже уволили.
Потянулся и схватил кипу бумаг, от этого движения немного заныл бок, но я справился. Сложил их в стопку вместе с книгами и потянулся, чтобы закрыть ящик стола, который случайно приоткрылся в процессе. Когда я дотянулся до ручки, на глаза попалось что-то знакомое и вместо того, чтобы закрыть ящик, я чуть больше его приоткрыл.
Это был мой этюдник.
Я оглянулся на дверь, но там никого не было, так что я потянулся и взял этюдник. Я вновь и вновь вертел его в руках, а затем пролистал страницы. Все рисунки с Николь пропали, но с изображением мамы были на месте наряду с парочкой на футбольные темы. Я оглянулся по сторонам, размышляя, куда бы мог спрятать его, когда между страниц выскользнул конверт и упал мне на колени.
Я взял его в руки и осмотрел со всех сторон, и тут же заметил имя папы и наш адрес на титульной стороне, вместе со штампом Чикаго, Иллинойс. На нем не было обратного адреса и у меня взыграло любопытство.
Вскрыв конверт, я развернул письмо.
Доктор Мэлоун,
Во время нашей последней встречи выяснилось, что Томас будет играть в профессиональный футбол. В тот момент я согласился, что не буду искать с ним встреч, несмотря на мое право, ведь ему уже восемнадцать. С тех пор я узнал о случившемся с ним происшествии и его травмах.
Вы должны позволить мне с ним контактировать. Я его никогда даже не видел, потому что так хотела Фрэн, но он мой биологический сын. У нас была договоренность, что если он играет профессионально, как вы того хотели, то я не буду к нему приближаться. Если он больше не может ходить, то теперь ему более чем когда-либо стоит узнать, кто я и что у него есть другие варианты.
Вы не можете удерживать меня вдали от него вечно, Лу. Вы сказали, что он по-прежнему рисует, что означает, у него уже есть к этому способности. Он не может играть в футбол, если не может ходить, а я могу предложить ему совершенно другой путь в жизни.
Свяжитесь со мной до конца этого месяца, чтобы все устроить или я сам с ним свяжусь.
Томас Гарднер
Я уставился на лист в своих руках.
А затем перечитал его снова и снова, в то время как в голове эхом отдавались слова Шекспира: «Глас родителей – это глас Богов115». Мое сердце стучало так сильно, будто Стивен вколол мне еще одну дозу, и я знал – просто знал – из слов, начирканных на скромном листе бумаги, покоящемся у меня в руках, что нашел свое спасение.
Казалось, будто по рукам провели кубиками льда, а кончики пальцев непроизвольно сгибались. Я осознал, что не дышу, лишь когда начала гореть грудь, и сделал резкий вдох, чтобы наполнить тело кислородом.
Я еще раз перечитал письмо.
В моей голове будто сами собой закрутились крошечные шестеренки и, как механизмы сложного замка, череда событий медленно встала на свои места.
– Какого хрена ты делаешь?
Я подпрыгнул на месте и чуть не выскочил из своего кресла. Папа стоял в проеме двери, а его глаза перебегали от моего лица к этюднику у меня на коленях и письму в моих руках.
Я же просто уставился на него, как дебил.
– Я задал тебе вопрос, – повторил он.
– Я пришел… за своими таблицами… – запинаясь, промямлил я, а затем опустил взгляд на письмо, которое держал, и медленно поднял взгляд на него. – Пап?..
Взглянув на письмо, его глаза, казалось, остекленели, он облизнул губы и медленно вдохнул.
– Дай мне это, – потребовал он, хотя его голос не был пропитан злостью, как я того ожидал. У меня сковало грудь, когда он вытянул вперед руку, однако я не отдал ему письма.
– Ты не… – у меня участилось дыхание при попытке сформулировать фразу. – Ты не мой…
– Заткнись! – заорал он и сделал шаг ко мне, я крепче сжал письмо. – Я твой отец! Я тот, кто тебя вырастил – пожертвовал собой ради тебя! Я забросил свою гребанную карьеру ради тебя! Он ничего для тебя не сделал! Ничего! Только я!
В моей голове отдавались слова: «Я твой отец». Мне представлялись они голосом Джеймса Эрла Джонса116. Я видел, как лицо папы стало красным от гнева, но не мог заставить себя почувствовать какую-то вину или страх по этому поводу. Я просто окаменел по отношению к нему. Когда он вообще был мне отцом? Может, до смерти мамы у него бы и могло получиться, но теперь? Нет. Точно не сейчас.