Тускло мигнули две лампочки на шестах-времянках. Зловеще и злорадно прошипел ветер в межвагонных соединениях.
Начиналась ненастная, недобрая, ненужная ночь.
42
— Стрельцова к директору! — услышал Колыванов знакомый голос милой седенькой старушки из приемной.
— Когда? — спросил Колыванов, и не подумав хотя бы поинтересоваться: зачем просто сварщик понадобился директору? Впрочем, Стрельцов не просто сварщик. И, положив трубку, сказал своей секретарше:
— Что-нибудь слышно о причинах остановки испытаний? Позвоните на котельный. Не бывает же так, чтоб вовсе ничего, а поезд молчит.
Конечно, не надо нервничать, понятно: секретарша тут ни при чем. Но и в самом деле не бывает так, не должно быть. Какая-то липкая чепуха, наваждение и мистика. Представитель заказчика что-то заподозрил. Ничего не обосновав, потребовал предварительного испытания всего трубопровода. Заместитель главного инженера, не имея полномочий на проведение дополнительной опрессовки, ни с кем не советуясь, приказал остановить испытания. И никто никаких доводов не привел. Неужели все дело в разнесчастном трубопроводе питательной воды, который сварил Стрельцов не самовольно, по которому есть авторитетное решение, который опрессован по всем правилам, принят Мошкарой? Но и в этом случае незачем директору вызывать сварщика Стрельцова. Трубопровод опрессован и принят. Сварщику подписали наряд. Все! А его все же вызывают. И ясно, не начальника штаба заводской дружины, именно сварщика требует к себе директор.
Еще раз дзенькнул телефон. Схватил Колыванов трубку. Так и есть. Его тоже приглашает товарищ Тушков. Но почему об этом сказано не сразу? Почему сначала сварщика, потом начальника цеха? Что там творится? Нельзя же вслепую, это не работа. И еще минут пять сидел и смотрел на телефонный аппарат, надеясь, что и опять он тоненько дзенькнет и сам директор скажет: так и так, дорогой Виталий Николаевич, прояснилось тут у нас, живи спокойно.
Ну, пусть не это скажет, но что-то он должен сказать. Должен. А не говорит. Странно. И нехорошо.
На котельном какая-то непривычная тишина. Ни пневмозубил, ни абразивов не слышно. Стоят раскоряченные пауки блоков, белеют штабеля термоплит, курится единственный дымок электросварки на раме у самых ворот. Нет, не Стрельцов коптит, кто-то из заготовительного кронштейники приваривает. Интересно, сколько их идет на каждый энергопоезд? Почему именно о кронштейниках так много тоже таинственных разговоров? Но сейчас не до этого. Люди-то где?
Приоткрыл дверь в конторку, кашлянул. Переступил порог. Ну, дымят монтажнички. Вот уж воистину: небокоптители. И что за мода — совещаться в рабочее время?
Вскочили со скамеек. Захар Корнеевич тоже привстал. Тоже прокашлялся, сказал неопределенно:
— На минутку присели. Поговорить тут… Надо. Да у нас все. А? По местам, товарищи.
И здесь в кошки-мышки играют. Ну, ну! Страус тоже хитрый мужик.
— Стрельцов. На минутку, — попросил Колыванов. И увидел: встревоженное лицо у сварщика. Знает что-нибудь? Догадывается? Или тоже обескуражен нелепой мистикой? Взял под руку, сочувственно посоветовал: — Спокойнее, спокойнее. Директор приглашает, так ты там держись увереннее.
— Увереннее кого? — спросил Стрельцов. — И к чему эти ваши наставления? Тут намеки, там намеки? А почему я должен держаться так или этак? В чем дело?
— Дело в том, что ты нервничаешь, — спокойно ответил Колыванов, совсем по-товарищески сжимая локоть Стрельцова. — Любое дело можно запутать, но можно и распутать.
— Распутывать пока нет охотников, — мрачно бросил Стрельцов. И добавил, как бы исключая всякие недомолвки: — Экстренное совещание собрали, чтоб потуже запутать. Всенародным мнением подперлись.
— Кто?
Усмехнулся Стрельцов. Посмотрел на Колыванова, качнул головой. И повторил с новым значением:
— Некому распутывать.
В приемной Колыванова и Стрельцова не задержали ни на секунду. Старушка-секретарша ждала их, стоя у двери.
— Ждут вас, ждут, — сообщила очень уж недоброжелательно. И что они тут, с какой стати ощетинились?
В огромном кабинете директора человек пятнадцать, если не больше того. Кто сидит, свесив голову, кто рассматривает окрестности в широкое окно, кто демонстративно выписывает что-то в традиционных блокнотах.
Выждав, когда Стрельцов закроет тяжелую дверь, директор встал, ткнул пальцем просто в пространство, где находились виновники, буквально выстрельнул словами:
— Любуйтесь на них! Вот, извольте!
Колыванов, хотя по природе и не боец, и не бунтарь, возмущенно вскинул голову и произнес тихо, но очень внятно: