Вопросов этих никто пока не задал, но Стрельцов ни на один не смог бы ответить. Да он и разговаривать был не способен. У него и мыслей-то не было никаких. Сумбур, красная метель в голове.
Не кто, не почему, не как. Есть, вот что страшно. Сделано. Разве человеку, которого искалечило бы у пульта в вагоне-котле, так уж было бы важно: Стрельцов, Иванов, Сидоров? По оплошке, нарочно, злонамеренно? Нет, само по себе это важно, но тому, пострадавшему… И тому тоже важно, он тоже человек и должен понять… Что понять? Ты-то понимаешь, можешь понять?
Тушков вышел из-за стола, тяжело, косолапо ступая, подошел к Стрельцову, почти коснувшись плечом, посмотрел пристально, спросил тихо и не враждебно:
— Ну а теперь ты понимаешь?
— Теперь? — поднял глаза Стрельцов. — Теперь вовсе ничего. Нет, я понял, что произошло, но… этого не может быть. Это есть, я понял, но как же так?
— Вот мы и хотели узнать, как это получилось? — опять встал Терехов. Но и сел сразу же. Директор оглянулся через плечо. Стало ясно Леониду Марковичу, гнев уступил место благоразумию.
— Ну, так что? — и в третий раз задал Тушков свой довольно странный вопрос.
— Не знаю… пока, — развел Иван руками.
Противная вибрирующая волна прошла от сердца к ногам, к рукам, к голове, превратив все в какое-то чужое, грязное, непосильно тяжкое нагромождение. Свалка отвратительного мусора.
Укоризненно покачав головой, директор посмотрел на Колыванова, вернулся на свое место, сел, тяжело крякнув, задал вопрос совершенно спокойным тоном:
— Стрельцов, вы давно на заводе?
— Восемь лет.
— Семья у вас есть? — поинтересовался Тушков.
«При чем тут семья? — не ответив на вопрос, подумал Стрельцов. — Так не так, речь идет о работе. Всей семьей никто на работу не ходит. И отвечать — дело не семейное».
И совсем мимолетно, неуловимо промелькнуло: «Это он хочет узнать: будут ли мне носить передачи? Но… нельзя же так».
— Семья у вас есть? — повторил громче свой вопрос Владимир Васильевич. — Жена, дети, отец, мать.
— Холост. Живу с дедом.
— Так, — придавил директор что-то мясистой ладонью. Наверно, Ивана придавил. — В цех возвращаться запрещаем. Пропуск сдать. Давайте сюда! — протянул он руку через стол.
— Мой пропуск в табельной, — напомнил Иван.
Тушков сунул руку под стол. Там у него эта кнопка. Секретарша появилась мгновенно.
— Позвоните в табельную энергомонтажа. Пропуск сварщика Стрельцова мне. Лично мне.
— А как я выйду с территории? — задал Иван нелепый вопрос. Не потому нелепый, что без пропуска могут и в самом деле не выпустить, но разве в этом дело? — И потом… что это значит? Вы передадите дело следственным органам, а сами уже вынесли приговор? А если не я виноват?
— Все, товарищи! — поднял руку директор, прекращая возможные разговоры. — Все свободны! Трофим Архипович, — жестом остановил представителя заказчика. — И вы, Леонид Маркович. Задержитесь. А вас тоже прошу не торопиться, — погрозил пальцем Колыванову.
43
Терехов подошел к Стрельцову, положил руку на плечо и вымолвил единственное слово:
— Разберемся.
Наверно, это правда, что бывают очень емкие слова. Полдня можно говорить что-то другое, а не сказать более исчерпывающе. Иван недоверчиво посмотрел в глаза Леонида Марковича, кивнул и сел, чуть не повалив стул. Какие еще разговоры? Верится — не верится — факт налицо.
— Трубы ты где брал? — спросил Терехов, легонько встряхивая Ивана за плечо. — Ты только не паникуй. Ну-у! Не верю я, что так оно и было.
«А я не один, — не обрадовался, просто констатировал Стрельцов. — И не во всем мире, здесь не один. Трубы где брал? Трубы? Заготовки, он хотел сказать. В самом деле, как это так? Заготовки? Но…»
— Заготовки мы сами брали в промежуточной кладовой. Пакетами. На пакетах бирки: «Пятнадцатый энергопоезд». Там и еще остались, но… но те, по-моему, и есть коррозийные. Они там давно лежат.
— Ты что — не понял, вы взяли коррозийные, ты сварил коррозийные! — раздраженно напомнил Терехов. — Погоди-ка! Бирки? Ты точно помнишь, что было на тех бирках?
— Помню — не помню! Они там, около вагона валяются. Можно глянуть.
— Нету их там.
— Как так? Куда делись? — вскочил Стрельцов. — Мы отрывали и бросали. Зачем они, кому?
— Они оказались на тех трубах, которые ты счел коррозийными.
— Что-о-о? Но это уже не ошибка. Это диверсия! Ну а какие-нибудь бирки нашли на стенде?