— Никанор был? — задал Иван главный вопрос.
— Был, — не успев сообразить, подтвердила Ефимиха. Охнула, осуждающе покачала головой, повторила: — Хуже прокурора ты допрашиваешь. Тоже хорош гусь. Ну, был, был, так что — я его кликала?
— Тоже про ржавые трубы толковал?
— А нет, — возразила Мария Семеновна. — Этот все на путь наставлял. Федьку блатными словами клял, что-то про небо в клеточку пел. Говорит, статья там какая-то ломится. Не мене червонца горит. А я разве понимаю? Еще говорит: беги к Ивану. Дескать, упреди или предупреди, за это скидка какая-то полагается. А я что понимаю? И до какой жизни, до какой грязи докатилась я!..
— Дед бежит, — как о спасении, возвестил Иван.. — О-о, и в кошелке что-то, и горлышко торчит. У-у, прытко наворачивает. Теперь живем, а то мы тут от скучных разговоров хорошие дела совсем забыли. Ну-ка, дед, ну-ка! Выкладывай, что там торчит! — и принялся шарить в емкой старой кошелке.
Худо было на душе. Замерло там что-то, ледяшками обложило все там, бедой. Ткнуться бы сейчас лицом в подушку, забежать бы куда, чтоб ни души, или взять бы за пельки Серегу…
— Ну-к что тут у вас на митингах? — спросил Гордей Калиныч, внимательно вглядываясь в лицо Ивана. — Я вон коло ларька такое послыхал, как обсказать, не знаю.
— Да пропади они — ларьки наши, — с намерением склонить деда на другую тему, перебила Ефимиха. — Ни синь пороху там не купишь, а языки до мозолей мотают. Лишь бы людей сквозь ушко протащить. Да плюнь ты, Гордей, вечные сплетни тама.
— А ну-к помолчи! — грозно осадил дед Ефимиху. — Вечно вы за своей болькой чужой беды не видите. Абы вам, чтоб спокою вам, чтоб достатков… Ну, умолкни, я сказал! Иван. Вон что там сказано. Твово-то внучка сам директор в три шея с завода вытурил. А? Иван?
— Давай без паники, дед, — уклонился от ответа Иван. — Садись-ка вот, гостью приглашай.
— Дак я что, я вон что, — понял Гордей внука. Не надо при людях свою беду напоказ выставлять. — Бегаю, как рысак орловский, а куда ни сунешься, одни мыши скребутся. Ты это, Семенна, ты вона — садись.
Но какой уж артист из деда Гордея? И, чтоб не сорвался он опять на ненужные пока вопросы, отвлек его Иван:
— Там же у нас где-то икра кабачковая. Полбанки осталось. Плотва прикопченная, ну, что ж ты, хозяйствуй.
Хозяин из деда еще хуже, чем артист. Будет теперь маяться: где и что у него припрятано, а найти не найдет. Может, не было или сунул куда с дурной-то, с дырявой башки. Засуетился, на время забыв о тех гадских разговорах в ларьке. И ладно, и очень кстати. Ефимиха тоже переключилась. Оглядела Ивана пристально, прицельно, сказала авторитетно, явно забыв недавнее:
— Женился б ты, малый. С телеграфельный опор вымахал, а все бобылюете без хозяйки-то. Вон, говорят, Зойка комиссарова за тебя пойдет, разве не пара. От такой вон отравы, — показала на остатки кабачковой икры, которую дед все же разыскал, — от нее цепной кобель подохнет, какого рожна терпите, хуже каторжных? Хотя б тебя, хрена старого, взять, — накинулась на Гордея. — Тебе, кажись, боле восьми десятков, тебе, беззубому, диета надобна, а ты, как хорек какой, корки доедаешь. Вань! Бери комиссарову, она хозяйственная.
— А вот мы сейчас разберемся, — пообещал Иван, сдергивая с поллитровки станиолевую голову. — После первого и начнем, потому после второго нам не до свадеб сделается. Ну-к, люди добрые, когда было, когда будет. За хорошее житье! — поднял граненый стакан. — За добрых и верных товарищей. Поехали!
Выпили дружно, охотно. Мария Семеновна утерла губы ладонью, потрогала хлебную корочку, укоризненно покачала головой. Взяла было вилку с плохо протертыми рожками, положила на край стола, достала рукой скибочку соленого огурца, выставив язык, спровадила ее в рот. Похрупала. И сказала с пониманием:
— Наливай-ка, а то не возьмет и вовсе. Пить да не хмелеть, зачем добро тратить?
— Что за нужда у тебя к нам? — спросил Гордей. Ему не терпелось выпроводить гостью да разобраться в том, что услышал у ларька. — Ты выкладывай, коль пришла.
— Нешто нужду выложишь? — пустилась на уловку Мария Семеновна. Ей как раз спешить некуда. Тоже охота узнать, что там нового про Ивана болтают. Она твердо верила, что в мире не бывает дыма без огня. А дым на этот раз вона как прет, что из заводской трубы. — Беда наша, Гордеюшка, как душа грешная. Никуда ты от нее и никак. Я вон говорю Ваньке: женись. Девка куда как хороша…
— Эт мы без тебя обмозгуем, — перебил дед словоохотливую Ефимиху. — Ты ж к нам не сватьей явилась? Ну-к что там у вас опять?