— А-а, отстань! — не приняла гостья требований деда. — Зайдешь к вам в сто лет раз — и то чуть не взашей вытряхиваете. Мне вот посидеть с хорошими людьми, поговорить…
— Э-э, пошла-поехала, — неодобрительно отвернулся Гордей.
— Да что ты мне сказать не даешь? — одернула Ефимиха деда. — Ты сорок лет назад свои мозги порастратил, буду я тебе вопросы жизненные задавать. Вань. Да наливай, что ль.
Выпили остаток. И опять Мария Семеновна не притронулась к закуске. Даже огурец не удостоила. Отпыхтевшись, завела снова:
— Сколько лет у нас под боком Федька этот воняет. А? На каком таком основании? Домину распялил на пол-улицы, мезонину под бемское стекло оборудовал. Казенной краской два раза в год элеватор этот с крыши до мыши поливает. А? Теперь мало того — работящих людей за химок сгреб. Думаешь, это он только мово архаровца обратал? Он всех вас, он под одну гребенку чехвостит. А вы? Нет, голубчики сизые, на такое дело я не согласная. Сама возьмусь. У меня еще во! — показала вполне внушительный кулак. — Сцапаю за черти — не шибко вырвется. Чтоб мово сына, мово внука! А это вот не видал? Я ему зоб до капусты прорву! А вы как думали? Да я… — И, враз обмякнув, закончила жалким шепотом: — Так не сирота же я на белом свете. Братцы мои, как же так?
— Тебя послушать, вовсе хороших людей не осталось, — возразил дед Гордей, правда не очень горячо. — Федька глаза застит. Да, хочешь знать, никакой он не человек, и смахнем его в два счета. По этим, по законам диалектики если… и в первоисточниках тоже сказано.
— Что там сказано? Что? — гаркнула Мария Семеновна, которая до смерти не любила непонятных слов. — Вечно ты с твоей дурацкой наукой суешься. А тут не наука, тут живое мрет!..
— Да ты… Цыц! — хотел было урезонить дед собеседницу. — Вот если хочешь — вона! — указал на книжный шкаф. — Все сказано. И про гидру, и про… это самое!
— Погодите-ка, люди добрые, — сдерживая смех, остановил Иван спорящих. — Этак мы до морковкиных загвен к толку не придем. У меня такое предложение: ты, дед, прибери тут куда чего, а мы глянем на самого Сережку. А? Марь Семенна?
— А что смотреть-то, что смотреть? — не сразу вернулась Ефимиха к первоистокам теперешней проблемы. — Не человек он тебе иль как это все понимать? — но вспомнила, зачем пришла, что говорила сама, и поправилась: — Если б его, черта косоротого, наумить, чтоб с женой по-хорошему. У Раи дите скоро, а он вытворяет…
— Вот и займемся этим самым, — уверенно пообещал Иван, как-то вдруг утвердившись в предположении, что именно сегодня у Сергея и выяснится: кто, почему и как подсунул ему гнилые трубы. — Двинули!
47
Наверно, сожалела Мария Семеновна, что наболтала лишку. И как это все получается: думаешь, ну, самый краешек, только чуточку тронуть, чтоб не подумал человек чего такого. А оно вон как получается. Поди разберись теперь, что Иван про Сергея думает. Это он умеет: улыбается, улыбается, а сам хвать — и оторвет башку. Стрельцовская порода такая — им под горячую руку не попадайся. Потому, выйдя на улицу, Ефимиха придержала Ивана за руку, попросила смиренно:
— Ты на него не злобись, Ванюшка. Он, сам знаешь, не вредный. А что опутали его жулики эти — так это его доверчивость виновата. Слабый он. Жалко его. А тут вона — дите скоро народится. Уж, я прошу тебя, Ванюшка, христом богом молю.
— По-вашему, я что — дрова на нем рубить собираюсь? — прикрикнул Иван, отлично понимая, что уговорами только испортишь дело. — Я тоже знаю, что он безвредный, но куда ж его черти занесли? Кто ему присоветовал с Мошкарой да с Никанором вязаться? А теперь что же — влез в такую бяку, а мне облизывать его? Языком, да? А если я не согласен? Ну, вот. Ничего с ним не сделается.
Но это слова. На самом деле Иван уже понял: еще как сделается и может получиться очень даже нехорошее. Так заплелось: одному хорошо, другому плохо. По-иному тут не получится.
— Ох, чует мое сердце, — бубнила Мария Семеновна, поспевая за Иваном. — Не злобись ты на Сережку. Ты пойми, не первого мово Мошкара с путя сбивает. Вот и хватай, кто виноват, не рви душу невинного. Слабый он, ты ж сам знаешь. Отуманили его. Мошкару давно пора обратать да стреножить. Жулика клейменого, Никанора, тоже на чисту воду вывести. Не будет соблазну, рази ж Сережка сам пойдет искать.
«Права она, права, — укорял себя Иван. — Долго с Мошкарой в добрых дяденек играли, демократию перед ним демонстрировали. Как же, как же, он сбившийся с пути, его надо вразумить да наставить, приобщить к нашей правде, к нашей братской солидарности. Мы сильные, мы рабочий класс. Не просто обязаны, но всенепременно должны воспитывать, исправлять и вразумлять. И только добром, только словом, только бережно. Он все это хорошо и давно усвоил. Его такие наши позиции вполне устраивают. И получилось, что не мы его, а он нас уму-разуму учит, не добром — лютостью своей, коварством да алчностью у нас же из-под ног нашу землю рвет. А мы знай свое: «Федор Пантелеевич, мил человек, брат наш и друг…»