«Значит, пойти и сказать: посадите меня, я во всем виноват. Прикрыть не только Серегу, Мошкару тоже прикрыть. А если у меня свои дети будут? Если им скажут люди: ваш батя в тюряге парился… Им каково будет? Мне каково? Ради неродившегося в моллюска превратиться? Нет! Родится, пусть человеком растет, ни к чему человеку чужое предательство и чужое попустительство. Нет…»
В свой угол Иван пробрался на цыпочках. Деда будить в такой ситуации опасно. Заведет разговор — до утра хватит. Но куда ты денешься? Покряхтел Гордей, пошуршал чем-то, сообщил ничуть не сонным голосом:
— Тут к тебе ребята прибегали. Говорят: прокурор делом занялся. Говорят, нешуточное началось. Так я вон что, как же с этим, с нашим Сережкой?
— Откуда я знаю? — рассердился Иван. — Не я прокурор, не нам с тобой разбираться.
— Так оно так, — согласился Гордей Калиныч. — Только это — он все же наш. Вань. Ты не злись, ты вон что, сбегай к Маркычу. Ну, давай, может, я сбегаю. Нельзя своих людей в трату пускать.
— Скоро утро… — И осекся Иван, вспомнив, что вставать ему незачем, идти некуда. Выгнали его. Он теперь хуже безработного.
48
О том, что у Ивана Стрельцова директор пропуск отобрал, Зоя узнала в обеденный перерыв. Минут за пять до сигнала подошел к ней бригадир и сказал примирительно, покаянно:
— Ты вон что, Зойк, ты прости, если я что не так. Ты знай: тебе я вреда не желаю. Я за тебя хоть в огонь.
Зоя знала: Никанор умеет овечкой прикинуться. Запоет таким тенором — в пору пожалеть его. А глянешь нечаянно в глаза — холодные, как у волка.
Оторопь берет, как подумается, что человек такой все же сумеет улестить кого-то, добьется своего и выявится перед слишком доверчивым во всей волчьей сущности. Каково будет человеку, поверившему словам и улыбкам Никанора, пережить обман? К тому же, чего греха таить, была полосочка, когда она сама чуть не поддалась. Может, потому, освободившись теперь от недолгого заблуждения, держала себя с бригадиром резко и вызывающе, как бы мстя ему за ту минутную оплошность, о которой, вполне допустимо, он и не подозревал.
— Чего ты лебезишь? — спросила, подозрительно оглядев Никанора. — Без причин ты расстилаться не будешь.
— Есть причины, — согласился Никанор. — Разговор есть. Деловой. Не, что ты, не то подумала, — ехидненько усмехнувшись, уточнил он. — Я личное на территории завода не устраиваю, о государственных делах потолковать надо. Заказал я щи флотские, гуляши попостнее, по два стакана компоту из сухофруктов и местечко за столиком для двоих. Ну? Заметано?
— Если государственные дела, пойдет и под гуляши, — согласилась Зоя. Ей все думалось: не откроет ли Никанор секрет кронштейнов. И правда, фокус получается с этими кронштейниками. Вроде не шибко торопится Федор, она тоже не из стахановцев, а заработок рекордсменский. Догадывалась, что дело тут нечисто, но одними догадками ничего не поправишь. И вот — дела государственной важности.
Со щами управились молча. Не притрагиваясь к гуляшу, Никанор сказал с каким-то особенным нажимом:
— Доверие нам оказывают. Большое. В масштабах всего завода.
— Мы рады, — тоже отодвинула тарелку Зоя. Такие слова, такую интонацию она услышала от бригадира впервые. Наверно, действительно что-то серьезное.
— Скоро мы будем называться первой бригадой коммунистического труда, — положив обе руки на стол, как бы утверждая эти свои слова, сообщил Никанор ошеломляющее. Если пошутил, то он прямо артист, но видно — сказал на полном серьезе. Обрадовалась было Зоя. А что — кому такое не лестно? Но тут же опомнилась. Никанор Ступак — бригадир первой на заводе бригады коммунистического труда? Нелепее, смешнее ничего не придумать. Никанор Ступак? Со всякими хитрыми кронштейниками, с какими-то и вовсе таинственными махинациями на паях с Мошкарой, наконец, со своим недавним прошлым? Да и никакое оно не прошлое, ибо ничего не прошло из его блатных замашек. Хитрее стал, увертливее, вот и все перемены. И сказала резко, гневно:
— Ты знаешь, ты лучше насчет неба в клеточку. Не твоего репертуара шуточки.
— Я не шучу, — не обиделся, но как-то набычился Никанор. — Начальство предложило, начальство условия выработало, наше дело — принять или не принять. Нас никто не насилует.
— Какое начальство? — в самые зрачки Никанора посмотрела Зоя.
— Большое, — усмехнулся Никанор. Ему было не просто лестно, он безмерно возгордился, что удалось так заинтересовать Зою. — Вот так, девочка. Наверно, мы не самые завалящие, коль они там…