Нет, понять такое нельзя. Согласиться с этим, значит, признать, что ты жулик и крохобор. А говорили об этом так, словно дело шло о личной судьбе Федора Пантелеевича, которого-де, не за что пока обижать и снимать с его должности. Нет уж, нет! Коль взялся ты возглавлять рабочий коллектив, будь добрый, будь добренький! Не увиливай. Но особенно обидно, что и Колосков как-то спасовал. Сказалось, что Мошкара не простачок, что он-то хорошо продумал свои доводы и бил ими, поражая и обезоруживая. Демагогия! Откровенная. А возразить нечего. «Кто будет платить за материалы для постройки дома Егору Тихому?» А правда — кто? Бригада? А если, скажем, Чуков не согласен? Принудить? Нет уж, на его стороне закон. Значит, лопнула идея? Выходит, что так. И уж вовсе неотразимы вопросы Захара Корнеевича…
Говорить ему о совести, о каких-то общественных обязанностях, о самоконтроле — это вовсе пустое. Он и опять спросит: «А кто поручится за ваш самоконтроль?» В самом деле: кто поручится? Чье ручательство устроило бы Захара Ступака? Но он задал вопрос по существу, и ему не ответили. Его не убедили. Да и никого не убедили. Слова о чести и совести — это не деловой подход. Мошкара подходил по-деловому. Он, как бы забивая осиновый кол во всю эту затею, сказал уже без особой надобности: «Там вон стоит «коза-дереза». Долго ее рожали, всей бригадой, всей коллективной совестью. Я не считал, не мое дело, но потратили на ту козочку не только коллективной совести, но и средств немало. Кто заплатит? Павлов? За счет всей бригады или из персональных сбережений?»
Предательский удар. Впрочем, почему же предательский? Предают друзей, Мошкара в друзьях у Павлова себя никогда не числил. Ну а в эту чертову «козу» попал хлестко. Вовсе нечего было сказать. Стоит она. И хлопот там немало, и средств, чего уж вилять. Не паровоз, не дом пятиэтажный, но рубликов с полтысячи там плакали. Вот так. Впредь поосмотрительнее надо ходить в атаку на Мошкару. Кнут дуракам не мука, а вперед наука. Вот так, парень, вот так. И не на Федю Мошкару надо злиться, не на Колыванова — на себя. Только на себя. У Колыванова есть начальство, и оно спросит. У Мошкары есть интересы, и он их соблюдает. А вы, рванувшись в драку, не продумали элементарного. Ну и утирайтесь теперь, утешайтесь.
Нет, Иван не любил самобичевания, сдаваться он тоже не собирался, но понимал: недооценка противника и небрежная подготовка отбросили все дело назад.
Дорога вдоль дровяного склада была хорошо знакома, шагал Стрельцов уверенно, лишь изредка попадая в лужи, только что налитые настырным и нудным дождем. Обычное явление, привычное дело. В ненастье тут всегда высвистывает и хлобыщет. В потемках нельзя миновать все лужи до единой. Но почему же раздражает все это сегодня, не Мошкара же заведует дождями и ветром?
«Подговорю шоферов здешних, пусть бы хоть по одной ходке шлака сбросили в наши колдобины. Или надо сначала объявить здешние промоины общегосударственным бедствием? На мелочи мы не реагируем, по пустякам не разбрасываемся. Когда последний здешний черт сломает разудалу голову, когда…»
— Иван! Ой, Иван! Да погоди ты, кто ж так бегает?
Остановился Стрельцов. И сам удивился: улыбается-то с какой стати? Прислушался к торопливым шагам, окликнул тихо: