— Сюда!
Бок о бок с «Антилопой» лег пакет. Крановщица увезла стропы. Все! Стрелки на стенных часах заняли рабочие места. Началась смена.
А все же немного мандражат коленки. Взял первую трубу, привзвесил в руках, положил на войлочные подушки, рывком сунул рычаг пневмозажимов, коснулся указательным пальцем красной кнопки и замер на секунду. Наверно, в такие вот минуты люди научились молиться.
Просто, легко, споро. Можно хоть песни петь, хоть анекдоты армянские рассказывать, дело идет своим чередом. До пятой трубы Генка промерял и калибром, и микрометром. С пятой — только калибром. На пятнадцатой вообще не стал промерять. Чик-в-чик идет, такой точности тут сроду не знали. Напильник и есть напильник, хоть ты его в какие угодно руки дай. Ручной труд. К концу смены не то, что под калибр, абы как, и ладно. Сам Гриша Погасян говорил: «Нам больше десятка нельзя, руки врать начинают». Карборунды не врут. На них уздечки. Одна — регулятор скорости, вторая — автомат подачи. Дальше необходимого в карборунды не подаст, дольше нужного не задержит. Генкино дело — взял, положил и снял. И в стопочку, в стопочку. Кончик к кончику, рядышком, один к одному. Загляденье. А что вспотел, это не от усталости, это с непривычки.
Закончив комплект, Генка опять крикнул крановщице. И еще один пакет лег рядом с «Антилопой». А чего, пусть работает. Для того и потели около нее чуть не всем отделом. Да она и не против. Она охотно. Всхлипнет, стрельнет искристыми снопами, вздохнет — и получи. Ритмичная работенка. На три счета.
Четвертый пакет пришлось брать прямо из промежуточной кладовой. Крановщица, опуская гак на стропы, крикнула обеспокоенно:
— Э-э, мальчик-с-пальчик, а ты не портачишь? Чо-т больно много ты нашвырял.
— Ништо-о-о, Маня, пусть японцы портачат!
Не поняла крановщица — при чем тут японцы. Да и мало ли что? И потому, отогнав кран на исходные, спустилась и отправилась на поиски Мошкары. Решение правильное, хотя и чересчур прямолинейное.
— «Мы иде-ом, мы пое-ом по проспектам, бульварам, сада-ам», — с истинным наслаждением и потому довольно сносно напевал Генка, принимаясь за четвертый пакет. Какие там дальше слова — он точно не знал, да и не в этом дело, и потому возвращался к началу без всяких угрызений, не замечая, что у него появился слушатель. Да и зритель тоже.
Мошкара стоял в своей излюбленной позе бесстрастного наблюдателя, но лицо его было отнюдь не бесстрастно. О нет, он не волновался и не раскаивался, хотя отлично помнил свое выступление на совещании и кличку, данную вот этому агрегату, который и в самом деле творит что-то из ряда выходящее. Опытным глазом старший приемщик видел, что обработаны концы труб с ювелирной чистотой и что паренек Гена поставил сегодня если не всемирный, то какой-нибудь в этом роде рекорд. Как быть, вот о чем думал Федор Пантелеевич Мошкара, наблюдая за работой «козы-дерезы». Принцип ее был понятен давно, было предположение, что рано или поздно эту «козу» доведут до ума — ребята тут упорные, но если честно признаться, и в голову не лезло, чтоб результат был столь потрясающий.
«Если там брачок, пусть на себя пеняют, но если все нормально, придется поддержать сполна. Страна любит героев, страна не позволит пренебрегать такими достижениями», — как бы со стороны слушал Мошкара собственный голос на еще не созванном собрании в честь победы. Можно добавить о нашей прекрасной молодежи и о том, что цвет этой молодежи здесь, у них на участке, а самое зерно, самое главное во всем передовом — это вот он — Генка Топорков. И о техникуме можно упомянуть, теперь это не во вред, сам Иван отрекся от повального учения. Ну а если не дадут сказать, то же самое поймут по делу. Это почти одно и то же.
И вдруг Мошкару осенило. Тонкие губы растянулись прямо-таки в сладострастную усмешку, глаза ожили и засветились, узенькие плечики взлетели, почти коснулись ушей. Обе руки вздернули полинялые, предельно измятые штаны, ноги, опережая друг друга, понесли к месту действия.
— Наряд! — протянул Мошкара руку, одновременно отсекая Генкин палец от красной кнопки.
— Чо? — опешил Топорков.
— Наря-ад! — указал Мошкара на инструментальный шкафчик, где хранились выписанные, но не оформленные наряды.
Может, впервые с такой отчетливостью Генка понял, что Мошкара — плохой человек. Хороший не стал бы обрывать песню на самом интересном месте. Да и при чем тут наряд? Ну, на наряд, на. И убирайся, убирайся, не мешай, плохой ты человек.
— Покури, — доброжелательно посоветовал Мошкара, взяв у Генки листок наряда. — Сделал дело, кури смело. — Медленно, кособочась, но не притрагиваясь ни к одной трубе, обошел ровненькую стопку, выложенную любовно, как на выставку. Издали посмотрел в сторону лестницы на «голубятню», опять вспомнив, как без всякой надобности добивал павловцев. Покаянно подумал: «Не будешь ерзать без надобности. Не будешь егозить, дура-голова. Вот и обернется теперь… Не скоро, но вполне может быть».