— Вот он! Хватай его! — заорал Рыжов, притопывая ногами и указывая пальцем. — Явился, торба с лягушками! Маскируешься под привидение?
А ведь рядом с Рыжовым Иван. Отвернулся Стрелец, не интересно это ему. А может, сам нарочно натравил этого? У них бригада. А если у нас тоже… Но не утешили эти мысли Сергея.
Готовя инструмент, Ефимов ждал: вот-вот подойдет Федор Пантелеевич и скажет что-то обнадеживающее. Если подойдет и скажет: он и есть друг. Если подойдет и скажет…
Подошел. Как ни в чем не бывало. Крикнул, чтоб слышно было всем:
— Здорово, болезный! Ну, как отпоили молоком или самогонкой? Твоя мамашка спец насчет самоделковой. — И тихонечко: — Иди к Носачу. Не рыпайся, овечкой прикинься. Иди, тебе сказано! — И опять для всех: — Ах ты, чурка осиновая! Вон хоть у Васьки Чукова спроси, сколько тут через тебя, дурака, клумоты приняли. Ну, гляди, в другой раз мы тебе хвост прищемим!
Твердо ступал Ефимов, направляясь в сторону конторки начальника участка. Давно знал: Мошкара со Ступаком заодно. Ну а покричит для близиру, так от этого не убудет. На то оно начальство, чтоб холода нагонять.
19
Осторожно приоткрыв дверь, Ефимов с тихой покорностью спросил:
— Можно к вам, Захар Корнеевич?
Переступил порог, снял кепку, встал перед столом, вздохнул и вымолвил совсем по-сиротски:
— Здравствуйте, Захар Корнеевич.
— Здрасьте, — кивнул Ступак. — Чем могу быть полезен?
— Болел я. У меня вот — справка.
— И слава богу, — не отрываясь от дел, буркнул Ступак. — Выздоровел — хорошо. Справку в табельную, мне-то зачем? — отстранил вздрагивающую в руке Ефимова бумажку. Поднял голову, в упор надавил желтыми глазами.
— К вам я вот почему… Я к вам, Захар Корнеевич… Ну, насчет того стыка. Ненароком получилось. Мотались, мотались целых четыре часа, не по моей вине мотались… Ну и поспешил. Люди в банях…
И судорожно дернув острым кадыком, покосился на скамейку. Ноги ослабли.
— Да садись, садись, — согласно кивнул Ступак. — Нарочно не нарочно, кутерьмы наделал. Если расценивать с твоих личных позиций, ничего особенного. С кем не бывает, и такое прочее. Ну а если по-государственному? А? Вот то-то! — звякнул он прямо-таки каленой сталью. Не знал бы Ефимов, что все это для проформы, на скамье не усидел бы. Наверно, и в самом деле не только умелые да мозговитые от бога. Умелыми тоже надо уметь управлять. Люби — не люби, он на то поставлен. Конечно, рабочий человек не беззащитен перед начальством, есть профсоюз, есть и кроме. На худой конец можешь распрощаться. Трудовые руки везде нужны, особенно, если высокой квалификации. Но и начальство тоже везде. Оно на одну колодку. Для того поставлено. И все же — ну, чего, чего руки-ноги трясутся от страха?
— Чего тебя колотучка бьет? — раздраженно прикрикнул Ступак на Ефимова. — Что я — фашист какой? Я сорок лет на заводе.
— Так… вон что, я к тому, что… — встал Сергей. Потеребил кепку, облизнул горячие губы. — Болел я. Справка, вот она. А Федор Пантелеевич сказал: они там… какое-то дело на меня. В суд на меня.
«Господи! — шумно выдохнул Захар Корнеевич. — В последний раз и окончательный. Совсем зарвался Мошкара. Ну, на кой черт ему такое дерьмо?»
После недолгой паузы сказал строго, но не грозно:
— Иди работай. Подумаем, посоветуемся. Только не будь олухом, ты же радицкий. Плетью обуха не перешибешь, а пить-есть каждому надо.
И все. Полный комплекс обработки.
Не видя под собой земли, вышел Ефимов из конторки. Не радость, а что-то разномастное переполняло его. Не надежда, но уверенность твердила где-то близко и настырно: «Все, паря, все! Теперь нас голой рукой не ухватишь, теперь мы вон в каком хоре поем». И совсем далекими отголосками, наверно, оставшимися от противной дрожи коленок, звучали мысли: «Купили-таки тебя, задешево приобрели».
«Ничего не теряешь, чучело! — голосом Мошкары вплетались утешения. — Твое дело телячье. Что там и как — на то оно начальство. Не с тебя спросят, если что. Никаноха вон…»
А все же не хотелось Ефимову заодно с Никанохой. Давно знал — мало утешения.
Мошкара тут как тут.
— Жив, Сереня?
— Жив.
— Что сказал?
— Трудиться велел.
— Трудись. Бог любит трудящихся.
— Я и то.
— Ворон ворону глаз не клюет. Понял, будок радицкий?
— С аванса отплачу.
— Дура-ак! — покачал головой Мошкара.
— Ну а что с меня?
— А-а, котелок безмозглый! — продолжал Федор Пантелеевич. И как он умудрялся, смотрит вверх, а видит все. Везде. Увидал кого-то, снизил голос до шепота: — На кой мне твои жалкие. Но посидеть можно. Поговорить по душам надо. Понял? С аванса и зайдем. В «Спорте» закуток есть. Для хороших людей. Понял?