— Вот и все, — приподнял руки Терехов и погладил ладонями впалые, все же стариковские виски. — Так, говоришь, поперед трактора не мед? Да уж чего вкусного. За сохой было проще. — Встал, подошел к сейфу, торкнул ключом в черный зев, щелкнул там чем-то, открыл дверцу и спрятал акафисты на верхнюю полку. Наверно, важные бумажки.
— Да тут видишь какое дело, — опять не с того конца начал Ступак. — Соху аль трактор — это мы обмозгуем. Житье у нас какое-то не в лад. Взять хотя бы вот меня аль тебя… — Нет, не с того, не о том. И скоренько переключился: — Танюшка моя, ты небось видел, выросла, и все такое. Свое житье у нее, а ни толку, ни ряду.
— Что с ней? — заинтересованно навострился Терехов.
— Так… ну, разве скажешь? — развел Ступак руками. — И так можно, и этак. Не туда устремляется, вот главное. Работал всю жизнь, мечтал, как бы сказать, а теперь вижу — все прахом. Ну, скажи, за что нам такое, аль мы какие не такие, обреченные, что ли?
— Никак не уловлю, что там у нее стряслось? Ты можешь яснее? Я не умею загадки отгадывать. Нет, я понимаю, — Терехов опять встал, подошел к дивану у глухой стены, сел, пригласил Ступака. — Давай ближе. Покурим, подумаем. Я понимаю.
«Ничего ты не понимаешь. И не понимал ты нас таких никогда, — с обидой и неприязнью подумал Захар Корнеевич. — Болван ты чугунный. Застольный космодей».
И обошлось сердце. Что такое застольный космодей, Ступак понятия не имел. Потому, обругав такими словами человека без вины, сам почувствовал себя виноватым. Перебазировался на диван, взял предложенную «казбечину», помял, повертел в пальцах, не прикуривая, положил в бронзовую, с решето размерами пепельницу, сказал, опять отыскав доброжелательство:
— Заботы наши — они не такие, чтоб на весь мир. Миру мало интересно, что из моей Танюшки получится.
— Да что там у нее?
— Ты небось Стрельцовских знаешь получше моего? — спросил Захар Корнеевич, и сам не понимая: зачем перешел на эту щекотливую тему. — Небось Ивана, крестника своего, частенько вспоминаешь?
— Чего мне вспоминать, я его вижу пять раз на неделе.
— И не слыхал ни разу, как они с моей Танюшкой?
— Почему же, доводилось, — насторожился и немного отодвинулся Терехов от Ступака. Ему тоже тема не понравилась. Теперь, когда эта самая Танюшка опять валандается с Егором Тушковым, вовсе не надо бы приплетать одно к другому.
— А мы давай посмотрим: кто они и куда? — предложил Ступак.
— Давай, если тебе это важно, — неохотно согласился Терехов.
— Калина Стрелец — он кто был? — загнул Ступак указательный палец. — Каталь он был, то есть прокатчик по-теперешнему. Гордей — говорить нечего, спец первейший, но ни на шаг вперед. Сын Гордеев — Вавила? Опять каталь. Сто лет на одном месте. Другие в люди ушли, как говорится, до самых верхов достигли, а Иван — опять ни с места.
— Погоди-ка, погоди! — перебил Терехов собеседника. — Твой такой счет в принципе неправильный. Кто тут у нас был запевалой революции? А? Кто подымал наши края после жуткой разрухи? Опять же этот самый род и с ними сотоварищи. Кто войну ломал? Они же? И теперь, тоже трудные наши времена кто первым одолевает? Они же. Это, Захар свет Корнеевич, имеет очень точное название, это застрельщики всех наших дел. Всех и везде. Вот какая им вера. И ты не надо молиться на чужое колесо.
Распалить себя не долго, но Ступак был уверен, что думает не только о себе. Потому сказал твердо, протестующе:
— У нас на Радице присказка такая ходит: не лезь поперед трактора в борозду.
— Слишком туманно, — не принял намека Терехов.
— Кому как, у нас всем понятно, — пожал плечами Ступак. — Вам и понимать не к чему. Другие заботы у вас.
— Ты уличаешь меня в чем-то? — пристально вгляделся Терехов в лицо Захара Корнеевича. Показалось, главное еще впереди. Не по теме серьезен человек. А ведь он не глупый, не демагог, хотя прочих недостатков у него хватает.
— Тяжело мне, Маркыч, — устало свесил голову Ступак. — Иной раз вот хоть возьми и… голову долой, — постучал он кулаком себе по лбу. — Жили, не прятались от нее. Что нажили? Да не о «Волгах» я, к нам все равно не проехать. У меня вон… таратайка, так одна клумота от нее. Ты вот что пойми, пойми, пожалуйста. Сам сказал: застрельщики. А у твово крестника один костюм на все разы да и тот облезлый. Ну, это к слову, пусть даже один. Почему? Что ж мы своих застрельщиков не приветим?