— Я ни в чем не виновен!
— Да не о том ты, не о том! Погоди! — сел опять рядом со Ступаком, положил левую руку ему на плечо, чуть привлек к себе. — Я и о себе тоже. Но в главном ты не прав. Будущее светит.
— Ничего там нет!
— Да? — холодно отстранился Терехов. — Так-таки и вовсе ничего? Ты уверен? Тогда вот что, человече! Если это твоя главная боль, то пусть и разговор наш кончится на этом, на главном. Было время, ты смотрел вперед. Так ли, этак, но смотрел, продвигался, надеялся. Не могу сказать, когда, но получилось так: остановился ты. Может, понял, что дальше хода нет, или не захотел дальше, так тоже бывает. И устремил ты всего себя в прошлое. Там была юность, молодость, дела, успехи. Да, да, и то самое равенство-братство там. Теперь, видишь ты, появился Егор — и не стало ни братства, ни равенства. Дальше будет хуже, так ты решил. Вот и живешь прошлым, дышишь прошлым, видишь только прошлое. О будущем толкуешь, ничего там не видя, ни во что там не веря. Неоправданно это. Еще точнее: ты намеренно искажаешь существо происходящего. Но если бы ты по-настоящему посмотрел в будущее… если бы оторвался от сладкого прошлого, оглянулся бы — и увидел. Впрочем, не увидишь. Нет. — И встал. Выпрямился, развернул плечи, будто собрался идти в то самое будущее, которое видит.
Покосился на него Ступак, вздохнул. Правильно сказал Ленька-кудряш, как в душу глядел. Но не о том, не о том. Поздно оглядываться хоть на будущее, хоть на прошлое. Да и зачем? Правильно: зачем? Идти-то все равно не придется. И ему не придется, как ни топырь он стариковские плечи. Сидел бы… нечего пыль в глаза пускать. Герой! Обманщик, вот ты кто. Нет и не будет у тебя никакого ладу в душе. Придет и твое время, вгрызется тебе в печенку твоя же совесть, пойдешь вот так же куда ни то, а тебе акафист плакатный, а тебе упреки: да не видишь ты наших достижений, да не смотришь ты в наше светлое будущее… Ну и черт с тобой. Живи, радуйся, пока… пока ямку под ногами не увидишь.
Встал Ступак, вымолвил угнетенно:
— Шел я к тебе с добром, ухожу с горбом. Не той ты должности, не поповской. В одном ты прав: нету у меня будущего и нечего мне туда оглядываться. Нету! — и, нахлобучив несносимую кепку, потянул ее за козырек вниз, устраивая понадежнее. Подошел к двери, взялся за стеклянную ручку, пощупал ее, оглядел, клоня голову к плечу. Почему стеклянная? И, сам того не желая, необъяснимо и резко выкрикнул: — Ты врешь, Ленька! Вре-ошь! Ничего там нет. Ни для кого!
Коридор одолел единым духом. Миновав вестибюль, оглянулся, словно опасаясь погони, пробормотал и вовсе несуразное:
— Все мы умные, пока на тракторе…
С противоположной стороны улицы поглядел на тускло освещенные окна, еще глубже надвинул кепку и зашагал валко, не замечая ни моросящего дождя, ни огромных, от края до края дороги луж.
А как просто бы: «Лень, убери с дороги Мошкару». На счет пять слов. Почему не сказались они? Смелости не хватило? А ну да заодно с Мошкарой притянут? Нет, нет! Да и не притянут, не за что.
Но обманывать самого себя гораздо труднее, чем собеседника. Сгорбился Ступак, зажмурил глаза, остановился и сказал:
— Все равно незачем оглядываться. Незачем. Ничего там у меня нет.
21
Долго, настороженно прислушивался Терехов к шагам Ступака, к их отголоскам, просто к шорохам где-то за окнами, ощущая в душе и в мыслях необычную, непривычную опустошенность не новое говорил Захар. И не столь уж трудно ему ответить по всем статьям. Есть ответ. И на словах, и на деле. Но, наверно, не в том суть, что ответ имеется, а в том, что имеются Ступаки. Почему они не видят ответа, почему задают такие вопросы? Кто они, если на то пошло?
А еще крутился где-то рядышком, как бы готовясь выскочить в заглавные, совсем отвлеченный вопрос: «Почему Ступак опирался на чуждые ему доводы?» Если бы случайно встретились на каком-либо перекрестке и заговорили бы от нечего делать, можно бы и так: крой кто во что горазд. Но он шел сюда, он хотел сказать что-то наболевшее, важное, а говорил о чужом. Танюшка? Едва ли эта боль привела Захара. Да и есть ли она? Забота о перспективах Ивана Стрельцова? И вовсе смешно. Но что-то было, что-то осталось от этой встречи, от этого сумбурного разговора.
Не мысли — дым, заполнивший пустоту. Щиплет, клубится, меняет очертания. А пустота так и остается пустотой.
Черт его принес! И опять прислушался к шагам в коридоре. Вернулся, что ли? Надумал задать главный вопрос? Или опять скользкие околичности? Не хватит ли? Встал Терехов, направился к выключателю, намереваясь уклониться вообще от всяких разговоров. Зажег верхний свет, вернулся к столу, выключил нижний, взял с вешалки плащ, пощупал ключ в кармане. И не успел. Открылась дверь.