И все равно не хотелось думать об этом. Лучше спать.
— Мы ить как, мы вас с Машей-то посменно растили, — опять свернул дед на свое. — Она дома, я тебя на закорки да к ней. У меня труба печная дымит, она ко мне шать-мать. Выросли. Теперь что же, клычку в доме затевать? Житья нет. Говорит: в суд подам. А что нам тот суд? Это дело постороннее. Сходил бы. Она к тебе с уважением. Сходи, а!
— Сейчас, что ль, бежать?
— Зачем? Как время выпадет. Да! А еще дочка Володея Порогина про тебя спрашивала. Говорит: мы вместе с Иваном в институт будем поступать. Душевная девчонка. Не гляди, что матерь ейна в молельню ходила, это она от лишнего несчастья. Они хорошей породы. Выучились бы, определились бы по начальству, квартирку бы с ванной… Спишь, что ль?
— Сплю.
— А все же сходи к Ефимихе, поддержи ее. Невестка попалась — тигра, хуже собаки Мошкаровой. Сожрет Машку-т, а она трудяга.
— Она и меня сожрет.
— Зубы повыщербит! — вскрикнул дед, как видно, опять входя в раж, — Нету таких пока. Я потому и опасаюсь, что вовсе не женишься, нету пока такой бабы, чтоб… нашу породу обратать. Ну, спи, спи, это я так. У каждого своя стезя. Только, это, купи как-нибудь будильник. А то умру тут, а ты на работу не поспеешь.
И еще говорил Гордей Калиныч. О том, что Зойка Володеева — вполне степенная и уважительная, что Володей-то в двадцать лет стал партизанским комиссаром. Говорил и о том, что, может, не надо бы в институт, дело важно не по названию. Говорил, что мечтает и очень хочет увидеть правнука. Смело говорил, зная, что Иван спит и ни за какие слова ругать не будет.
25
Утро начиналось тихое, погожее, ласковое. О ночном ливне напоминали лужи, расцвеченные мазутными пятнами, извилистые руслица иссякших ручьев да чисто вымытые георгины в палисадниках. Как лаковые стоят.
Оська и Тоська уже вернулись с раздобытков и шебуршили со своими ротастыми наследниками, наставляя их на путь истинный. Надо. Аист — птица умная, понимает, что не хлебом единым жив человек. Ну а грачи — семейство бестолковое, эти знай галдеж затевают. Может, радуются погожему утру, может, делят что-то, чего и разделить нельзя, возможно, у них грачиное вече затеялось. Хитрюги-воробьи купались, с разгона плюхаясь не абы куда, а в самые чистинки в лужах. Ну а люди шли на работу. Люди не торопились и не прохлаждались, не галдели и не суетились, они делали привычное. Старательно обходили лужи, не замечая ни хорохористых воробьев, ни вымытых цветов в стареньких палисадниках, ни радуги. Так ведь они не гулять вышли, они идут на работу.
Выйдя на асфальт, Стрельцов увидал впереди Зою Порогину. А рядом с ней — Никанора. Дело понятное, она сварщица, он у них бригадир. Но это вон, для воробьев. Не по-бригадирски увивается Никанор Савельич, не тем голосом поет. Да и не по пути ему тут. Эва какого крюка дал, будто там у них колдобин больше. И бригадку себе подобрал по масти. Как там Зойка очутилась и для чего?
Не собирался Иван обгонять Зою и Никанора, тем более встревать в их разговор, но они шли медленнее других. К тому же Никанор сам зацепил. Оглядел Ивана с ухмылочкой, спросил ехидно:
— Ты жив еще, наставник шпанячий? Говорят, в саму столицу приглашают недоносков обхождению учить?
— А-а-а, привет ударникам, — подстроился Иван к их шагу. — В столицу я с милой душой, да жаль тебя без присмотра оставить. Еще рванешь опять за блестящими зубами, а ты теперь чуть ли не передовик производства. Мы к тебе по обмену опытом собираемся. Как это у вас получается: работы минимум, заработка максимум?
— Без вышибал перебьемся, — попытался Никанор приотстать и освободиться от непрошеного собеседника. — Инку с Акулькой прощупывай, мы сами умеем стригти-брити. Во! — пришлепнул он себя по просторной проталине на макушке. — На коне и под конем, бывали, на ровном не споткнемся.
— Ух-ах, — покачал головой Иван. — Давно ли ведром электроток носил?
— Ведром? Электроток? — смешливо морща нос, полюбопытствовала Зойка. — А как это — ведром?
— Ну, расскажи, не стесняйся, — попросил Иван Никанора, обняв его за плечи. — Гляньте — покраснел! Тогда я поведаю. Было такое дело, определил Никаношу его сердобольный дядя прямо в сварщики. Он, дескать, уже плешивый, дело знает, стричь-брить умеет, на кой ему еще учиться. Ну и припожаловал…
— Чо врешь, чо плетешь? — запротестовал Никанор. — Ты видел?
— То-то и оно, что видел, — подтвердил Стрельцов. — И слышал. Сижу на котле, слышу гомон: иди-ка, Никаноша, говорит ему Федька Фролов, в промежуточную кладовку и получи ведро электротока, наши аппараты перегрелись и грундучеть начали. Он, Федька-то, хотя и липовый сварщик, обыкновенного волосатика с лета видит. Вручил вот этому молодчику ведерку из-под солярки, накрышечку из рубероида и в путь его.