Подошла Зоя к Фролову, крикнула весело:
— Привет, дя-а Федя! Ну, как, небось полнормы уже накидали?
— А вон, — приподняв защитную маску, указал Фролов на ворох кронштейнов. — Если б на себя, бутылка с прицепом, на всех подели — мне спичек неполный коробок.
— Это что — все нынешние? — недоверчиво спросила Зоя.
— Тепленькие.
Но видно же, видно, тепленьких в том ворохе на счет десяток. Шутит он? Если шутит, зачем новые в одно со старыми покидал? А если не шутит… Но поди разберись тут. Да и к работе приступать пора. Никанор не любит, когда другие прохлаждаются.
26
Стрельцов стоял на самом верху металлической стремянки и маленьким молоточком сбивал шлак с только что сваренного шва. Тюкал осторожно, будто шов по стеклу, то и дело наклонялся, высматривал что-то, удовлетворенно улыбался, кивал, будто разговаривал с этим своим швом. Сбив шлак, сунул молоточек в нагрудный карман брезентухи, взял металлическую щетку и принялся надраивать, будто чистильщик — лаковый сапог. Потом протер рукавицей, потом погладил пальцами. Не вытерпела Зоя, постучала кулаком по стремянке, окликнула:
— Эй, творцы чудес! Можно вас на минутку?
Посмотрел Иван на Зойку, улыбнулся, просветлев лицом. Посмотрел в сторону стеллажа, где трудился Федор Фролов, помрачнел. Накинул на голову защитную маску, взял «колчан» с электродами, намотал на левую руку провод с держателем и начал спускаться, чуть не на каждой перекладинке останавливаясь и оглядываясь. В чем, дескать, дело? В разгар рабочего дня ко мне на свидание? Или там у вас что-то не то? А когда ступил на гофрированный стальной лист эстакады, вымолвил ворчливо:
— А клеймо-то забыл поставить.
Оказывается, он тоже умеет забывать. Усмехнулась Зойка, тряхнула головой, дунула на локон, вопреки инструкциям выбившийся из-под косынки, сказала задиристо:
— На вас тут на самих пора клейма ставить. Очень деловитые.
— А вы, значит, по цеху гуляючи, денежку гребете?
«Ну а чего улыбаюсь я? Небось рот, как ворота, — подумал одновременно Иван. — Радости-то сколько, сияния некуда девать. Ваня. Ну-ка сморозь что-либо такое насчет луны и кипарисов. Может, споешь? Серенаду. Как это: «О, Мери-Анна, выдь под окошко, месяц сияет сквозь старый каштан…» Ну, шуруй…»
— Иван, а я насчет кронштейников разобралась, — выпалила Зоя, зардевшись непонятно от чего. — Федор за десять минут до смены начал, а накидал сто сорок штук. Мошкара принял все до единого и наряд подмахнул. Сто сорок. Получается нескладно.
— И все? — спросил Стрельцов, с какой-то летучей цепкостью рассматривая Зою. Не мальчишечка, не глупенький, не впервой видит, как девчонки краснеют. И слезы на глазах от досады, что не может скрыть смущения, и радость в зрачках. Губы пунцовые, шевелятся. И робостно девчонке, и не может не смотреть. И откровенности такой боится, и недосказанности не хочет. Они такие — девчонки.
— Не все, — наконец-то потупилась Зоя. — Ты же сказал: вместе в институт будем готовиться.
— Когда?
— Что… когда? Вечером. По воскресеньям.
— Когда я тебе говорил про это?
Опешила Зоя. И щеки, и уши сделались рубиновыми, губы задрожали, будто ее очень больно обидели, протестующе взметнулась рука. Ну, что ему сказать, что? И припустилась на свой участок, яростно подфутболивая кем-то оброненные в пролете концы.
Видал ты! Умеет. Вон какая. И смотрел, смотрел Иван вслед, будто ребенок, впервые в жизни увидавший заводную игрушку.
«В воскресенье непременно начнем, — твердо решил он, все еще не вспомнив, когда это он говорил насчет совместных занятий. — С математики начнем. Щегольну своими бывшими пятерками».
А еще подумал Иван с осуждением: «Больно мастер ты вопросы задавать. Это же правда, что за одним дураком сорок умных отвечать не управятся. Кто, да когда, да почему?»
Подошел Гриша Погасян, похлопал Стрельцова по плечу, сказал с подковыркой:
— Не надо морщиться, Ваня. Тебя навестила такая девушка, а ты, как у зубного техника. У нас в Ереване в таких случаях говорят: с тебя бутылка, друг.
— А у нас на Радице в таких случаях говорят: не лезь не в свое дело, друг. Да еще ситцевый!
А чего сердиться-то? Гриша прав. И остепенился Иван. Отвернулся, вспомнил, что получилась у него полнейшая неувязка, пожалился:
— Ляпнул сейчас: в воскресенье будем вместе готовиться. А у нас в это самое воскресенье сбор хоккейной команды, совет дружины, пленум завкома плюс заседание комиссии по… господи! Да я и не знаю, как она называется, та комиссия! — потряс он сжатыми кулаками. — Ну, почему я должен там заседать?