— Зачем заседать — не надо заседать, — рассудил Гриша. — Что сказал девушке — свято и нерушимо. Ну-у, Оганес, держи хвост бирюлькой. Подошла бы ко мне такая девушка! — и чмокнул в сложенные щепотью пальцы. — А теперь пошли.
— Куда?
— Сдавать острый пар, — развел Гриша руками. — Работа сначала, потом… как это поется у летчиков? Девушки потом. Товарищ Мошкара ждать не любит.
— Э-э, тормозни! — крикнул издали Павлов, суматошно сигналя обеими руками. Подбежал, пощупал рукав Ивановой спецовки, зачем-то заглянул в «колчан» с электродами, сделал Грише жест: погуляй. Сказал, умоляюще заглядывая в глаза:
— Ванек. Дело такое, понимаешь ты. Особой важности. Да. Я на сбор не приду. Дела у меня.
— К экзаменам готовиться? — наугад спросил Стрельцов.
— Ну и что? — мгновенно взъерошился Павлов.
— Вместе с Галкой?
— Тебе какое дело?
— Да видишь ты, я тоже. Вместе с Зойкой. Наверно, плакал наш первый сбор. А? И второй, может, плакал. А?
— Ты чо, взаправду? — недоверчиво, но с желанием поверить посмотрел Павлов в глаза Стрельцова. И сам ответил: — А что? Хватит! Пусть Генка шайбу увечит. Мне двадцать восемь. Вековуха. Хватит!
— Хватит так хватит, — покладисто согласился Иван. — Думаешь, если мне всего двадцать семь, так я куда там? Ну и лады, Миша, лады. До воскресенья у Галки. Мошкара ждет. Ну-у! — и так огрел Павлова по плечу, что бедняга присел и ахнулся затылком о вагонную раму.
Догнал бригадир Стрельцова у собранного под испытание трубопровода острого пара. Опять пощупал рукав спецовки, попросил тихонечко:
— Вань… Ну-ка дыхни.
— Отвяжись! — стряхнул Иван руку бригадира.
— Вань. А нас не вздуют за самоуправство?
— Мы сами кого хочешь вздуем.
— Вань. А Зойка что — за этим и прибегала?
— У тебя много таких вопросов?
— До черта. Ты не кипятись. Я ведь ни в какие институты поступать не собираюсь, — признался Павлов. — Это мне, как зайцу насморк.
«Так ведь и я тоже», — чуть не признался Иван. И хорошо, что удержался. Слишком много таких признаний — это не на пользу.
«В понедельник пойду к Терехову и скажу: складываю свои несносимые нагрузки, надоело жить по принципу некрасовского Савки. Надоело в пугалах красоваться…»
Но и только. Наверно, не шибко много собралось лишнего пара, коль хватило всего на десяток слов. Да и ладно. В запальчивости и не такое можно брякнуть.
И все же так и не сумел Иван до самого вечера ввести свое настроение в нормальную колею. Возвращаясь домой, уговаривал себя, как ребенка капризного. Дескать, мало ли чего не бывает в жизни, нельзя на каждый пустяк тратить нервные клетки, до свадьбы утрясется и дальше в этом духе, испытанным путем. Странно, нехитрый такой метод не сказать, чтоб успокаивал, но как бы раскрывал неприглядность чрезмерной гневливости, несуразность претензий без всяких причин. Разве Терехов принуждал брать на себя те нагрузки? Разве, освободившись от них, станет веселее или спокойнее? Ну а то, что часто не выспавшись на работу идти приходится, тут виноваты собственная безалаберность и неорганизованность.
У своей калитки остановился, оглядел ее со смешанным чувством вины и недоумения. Как же так? Калитка есть, а забора нету? По той пословице: дом продали, ворота купили. Спросил деда, смирно прикорнувшего на королевской сидушке:
— Дед. А если мы ее на растопку пустим? На три затопа хватит?
Ничего не ответил Гордей Калиныч. Может, правда, прикорнул или задумался шибко. Бывает с ним и то, и это. Подошел Иван, сел рядом, положил руку на костлявое сутулое плечо, произнес шутливо:
— Когда-нибудь уснешь тут — Оська с Тоськой за ночь всего искляксают. У них теперь семья.
— Там, если хочешь, консерва осталась, — тихо, как больной, вымолвил дед. — А еще вон как, сходи ты к ней. Опять прибегала. Кричит: руки на себя наложу. Ну, сходи, долго тебе.
— Схожу, — согласился Иван. — Высплюсь и пойду. Только знаешь… Ты больше не встревай. Люди — они…
— Люди хорошие! — твердо, с неслыханной властностью отрезал Гордей Калиныч. — Которые наши, все хорошие.
— Все до единого?
— Все. Ты тоже поймешь, как вот я, в старости. Толку мало будет. Ты теперь поверь мне. На то я век прожил. Понял вот, а сил нету. Ну, что я теперь? А вы хорохоритесь, присматриваетесь, не верите. Оно так, мы тоже не верили, так при нашей молодости кто с нами жил? Каких-никаких живоглотов топталось, да и наши кто в лес, кто по дрова. Теперь выровнялось…