— Дед.
— Чо?
— Не выровнялось еще.
— Ну-к скоро вовсе выровняется, — чуток уступил Гордей. — Не важно, если кто повыше, кто пониже. Одного поля — вот главное направление всей политики.
— Эх, дед, дед. Из-под тополя хорошо рассуждать. Ну а почему я вчера всю ночь валандался? Для чего мне это?
— Тебе надо, всем надо, — опять окреп голос Гордея. — Это кажется, что зря. Обидно, я понимаю. Ток вон что, ты пойми, для дела все. Чтоб лучше было. Всем. Не тебе, а всем. Если одному тебе, так и рыпаться нечего. А что не сразу видно, так большое дело всегда так. Взять, к примеру, нашу Радицу. Ну, жили бы здеся одни Носачи с Мошкарой в обнимку, до ких пор гноились бы тут?
— Ладно. Все ясно и понятно, — встал Иван. — Пойдем ужинать. Сыру принес, ты чай с сыром любишь. Пошли.
Гордей поставил чайник, достал завернутый в тряпочку, чтоб не сразу черствел, пшеничный батон. Недавно початую банку бычков в томате, сахар, стаканы, ложки.
Чай пили долго, истово, до двенадцатого пота. И сахар кончился, и заварку в малом чайнике прополоскали до белого, а дед все доливал туда и доливал, пыхтел, как разогнавшийся под горку паровоз, то и дело утирал лицо и шею вафельным, вконец застиранным полотенцем и приговаривал сладко-блаженным голосом:
— Чай пить — не дрова пилить, да и не часто мы такую парню устраиваем. — Но и опять не вытерпел, напомнил: — Ты это, Вань, ты все же сбегай к Ефимихе.
Понимал дед, не шибко нравится Ивану мотаться везде и всюду. Есть у него другие дела, другие дороги. Потому для успокоения совести добавил:
— И вон что, Зойка мимо нас теперь ходит. Говорит нынче: «Добрый день, дедушка…» Да ты не смурься, я ить что, у меня и мозгов-то осталось на один понюх. А девчонка она душевная.
«Мозгов у тебя слава богу, — ухмыльнулся Иван. — Будешь долбить в макушку, пока своего добьешься. Но Зойка и в самом деле…» И не осмелился высказать окончательно. Сказать: просто хорошая, хуже, чем вовсе ничего. Хороших на дровяном складе кубометрами. Душевная? Ну, это деду в самый раз, да и то понимает, наверно, что ни страхолюднее, то душевнее девчонка. Нет, пусть то слово останется несказанным. Да, возможно, его и нет такого, окончательного. И впервые чуть не с сотворения здешнего мира сам Иван затеял:
— А если женюсь, как мы дальше пойдем?
— А как? Да очень просто, — обрадовался Гордей Калиныч. — Я вам в помеху не буду, не оглядывайтесь на меня. Жить, может, поживу еще, туда незачем торопиться, а мешать зачем же. Пригляжу. Дом пригляжу, маленького тоже… А что? Я еще… ты не смотри. Бывало, вскину тебя на закорки…
— Все, дед, будя! — погладил Иван себя по животу. — Крой на печерские лавры. Крой, крой, не то опять проспим завтра… — и опустил голову на тяжелую, пахнущую свежей заваркой столешницу.
Дед тряс Ивана так, что у парня голова моталась. И твердил, как ребенку:
— Ване-ок, да нельзя же этак-то. Отоспишь башку аль сосуд какой нужный, черта я тогда делать буду. Ване-ок. Вались в кровать, тут же рядом. Ване-ок…
— Ты чо, дед? Кто? Куда нельзя? — прохватился Иван.
— Дак это, вона, — помог Гордей перебраться разоспавшемуся внуку на кровать. — Вота. Спи теперь хоть до загвен. К ним туда шибко рано незачем. Пущай приберутся да пыл потравят, натощак она тама злее басурмана. И это — насчет женитьбы… Ты это, ты если всамделе, я как-либо матерь Зойкину повидаю, чтоб это, по-людски…
— Угомонись, дед, — попросил Иван. — От таких твоих речей мне всегда ведьма на помеле снится. Помолчи до утра, немного осталось.
27
Заспанное солнце неохотно выглянуло из пухлого, как перина, облака, покачалось для разминки с боку на бок, порозовело от натуги и выбралось на самую гребенку заокского леса. Там, умывшись росой, сбросило дрему, озорно стрельнуло острыми, как ячменные усики, лучами и принялось карабкаться на крайнюю трубу мартеновского цеха. Отполированная сталь Москвы-реки засветилась в глуби теплыми бликами, на круглом пруду — старице сверкнули хрустящей белизной крупные кувшинки, голубые завитушки тумана потянулись к берегу, искропили гальку влажными веснушками и растаяли в зарослях буйного шиповника.
Взмахни руками, оттолкнись немного — и полетишь невесть в какую высь. Что ни задумай — исполнится. А всего лучше — спеть бы сейчас. В такое утро любая песня соловью под стать. Но что ж ты поделаешь, не знал Иван песен. Слышал, как люди поют, сам не умел и не пробовал. А летать летал. Во сне. И над Окой, и над Москвой-рекой, и над лесами. Смутно, а все же видел окрестности сразу все. До того это радостно, что вот, как сейчас, хоть песни пой, да не умеешь. И все равно здорово тут. Надо как-нибудь взобраться к Тоське да Оське, оттуда осмотреть получше.