— Ванек. Ты этово, давай завтракать да беги.
Ну дед! Это надо — втемяшилось ему. Понять бы старому — никакие прокуроры Ефимиху со снохой теперь не помирят. Вначале еще куда ни шло, теперь они так уязвились, жить не сумеют, если друг дружку крест-накрест не отчитают. Ну, дед!
— Крыша у нас вовсе как решето, — сообщил Иван. Ему не только дали видны с лестницы, крыша тоже как на ладони. Вся в дырах да щербатинах, провисла, как спина у Марьянихиной коровы, только и держится до первого ветра. Жилье!
— Ну-к что, если она продырявилась, нарочно я ее дырявил? Да слезай, не голубятники мы.
— Как святые живем, — подвел черту Иван. — Пищи на один день, жилья на одну ночь. Скоро вовсе под чистым небом очутимся!
— Дак оно, если разобраться…
— Если возьмемся разбираться, совсем весело станет. Не надо, дед, после разберемся. Ты вот что, если я заиграюсь у Ефимихи, не суетись. Обедай-ужинай, я все же в гости нацелился.
— Брешут они — твои критики, — не захотел дед сбиваться с главного. — Мы свою силу заводу отдаем, а они — твои критики — утям да поросятам. Крыша может хоть к чертову батьке греметь, завод вона стоит и тыщу лет стоять будет…
— Все ясно, дед, не распаляйся. Нервные клетки не восстанавливаются, а без них какое житье.
Опешил Гордей Калиныч, умолк накрепко. Ну, что за черт. Откуда такие новости берутся. Клетки какие-то. Может, так оно, а вполне, что и не так. Если так, надо прислушаться. Теперь наука такое чубучит, в космосе вон пищит. А если не так? Иван горазд на заковыристое. Ну и молчи ему, как селедка безголовая? Но с другой стороны…
Долго размышлял Гордей Калиныч над проблемой клеток. Любил загогулистые задачки. Вот беда — мозги и правда тихоходные стали. Пока то да се, Иван уже под тополем. Наверно, Оськино потомство считает.
— А завтракать? — окликнул дед.
— Перебьемся. У Ефимихи блины по субботам. А ты сбегай в ларек, там супы готовые завезли. Плеснешь кипяточку — и крой.
Вот она — Зойка. И правда, новую дорогу проторила. Куда это она спозаранку?
— Здравствуй, Зойк!
Остановилась, пощурилась, будто не узнала, спросила певуче:
— Ты чо не спишь, Ва-нь? Дедушка, доброе утро. Это я в ларек. Может, вам чего захватить?
— Ну-к что? — вопросительно оглядел дед Ивана. — Не утянет ее пакет супа.
— Разленился ты, дед! — возразил Иван. И понял Гордей — не в лености дело. Сплоховал он. Может, Зойка и не думала ни в какой ларек? Может, Иван и не потомство считал под тополем? Это ж надо — куриные мозги, такого дела не раскумекать. И отступил поспешно:
— Ить я к слову, а так что — мне двигаться полезно, шарниры проминать. Их не проминать, они ржой покроются. Я вон у этого, как его…
Но и опять умолк. Нет слушателей, чего долдонить? Пошли. Рядком. Смотреть любо. Зойка — не стариковское это дело, но хоть сейчас на картинку. А Иван? Да он тут… может, наипервейших статей. А что крыша рушится, так это дело поправимое. Дай-то бог, дай бог. И, чего не пробовал лет сорок, перекрестился торопливо, на всякий случай и вслед Ивану тоже щепотью посолил.
— Хороший у тебя дед, — искренне похвалила Зоя. — Мне все кажется, он на папу Карло похож.
— А я, значит, Буратино? — хмыкнул Иван. — Полено длинноносое?
— Мама говорит: Гордей Калиныч самый уважаемый человек на сто верст вокруг.
— Ага. Трех царей пережил, шашнадцать директоров, сто сорок штук предзавкомов и две тыщи прочих мелких начальников. Наполеон! Поговорила б ты с ним разок, за версту потом наш проулок обходила бы.
— А я все же буду готовиться.
— Знаешь, давай откровенно, — Иван приостановился и взял Зою за руку. — Я сварщик. Не хвалюсь, но я это знаю. Я люблю свое дело. А там что? Ты не обижайся, но вот мое слово: хочешь готовься и поступай, но я был, есть и останусь сварщиком. Да знаю, знаю, теперь это не в моде. Что в моде, тоже знаю. Да зачем же мне мода? И ты не обижайся, но никуда я готовиться не буду. А еще, — Иван потупился, отпустил Зоину руку, продолжал сбивчиво: — А еще… ты только не думай чего, давай встречаться. Видишь ты… я не знаю, но… А? Давай?
— Давай, — шепотом, глазами, улыбкой согласилась Зоя. Вытянулась в струнку, чуть не коснувшись губами загоревшейся щеки Ивана, резко повернулась и припустилась проулком. Наверно, в ларек.
Постоял Иван, потер шею, покивал, утверждая что-то важное, бросил взгляд в пустой уже проулок, вздохнул: нет, не просто все это.