На парковую аллею вышли неожиданно быстро. Оказалось, Танина скамейка стояла не в такой уж глуши. Зеленый театр обошли тропинкой, а когда до ворот оставалось двадцать шагов, Таня вдруг остановилась, потянув Виктора за руку.
— Что случилось?
— О! — указала Таня в сторону ворот. Но Виктор и сам увидел: Иван в обнимку с Зоей Порогиной. Идут, будто вокруг ни души, о чем-то разговаривают, смеются чему-то.
— Это очень даже!.. — вымолвила Таня. По тону можно было понять, что она не только озадачена. — Хм! Зойка! «Пончики, пончики!» Но как же Никанор?
— Перебьется, — недобро бросил Ивлев. — Сухим пайком получит.
— Не скажи, — покачала Таня головой. — Он цепкий. Ты его плохо знаешь. Он еще скажет веское слово. Но в «Журавли» я не пойду. Расхотелось мне шейк танцевать.
— Мне, признаться, и вовсе не хотелось, — согласился Ивлев.
— Да? — с вызовом оглядела его Таня. — Тогда пошли. Закажем двойной коньяк, двойной шейк и двойную панихиду. Ты против?
— Я не против, я не понял, — пожал Ивлев плечами. Его, признаться, обидело такое поведение Тани. Конечно, прошлое уходит не сразу, но зачем же демонстрировать уходящее в ущерб теперешнему? При чем панихида?
— Помнишь: «Есть одна заветная песня у соловушки. Песня панихидная»… — Таня отвернулась, закрыла лицо руками, села на скамейку и заплакала совсем по-детски.
— Не надо так взвинчивать себя, — попросил Ивлев. — Мне тоже хочется цитировать. Говорят, на перстне премудрого Соломона было написано: «Все проходит, пройдет и это».
— Я никуда не пойду!
— Посидим, — согласился Ивлев. Присел рядом, осторожно тронул Таню за руку: — Ты попытайся увидеть все это со стороны. Мы с тобой, Иван с Зоей, а… А эти откуда? — растерянно указал в сторону главной клумбы.
— Кто? — встрепенулась Таня. — А-а-а! Эти. Да-а. Поп, черт и ангел. Странно. Мой братец просто так не свяжется с этаким вахлаком. Погоди-ка, погоди! Зоя с Иваном, Никанор с Ивановым дружком. Все перемешалось в этом мире. Пьяненькие. Но я голову — под топор, Никанор ничего не делает просто так. Зачем ему Ефимов? Нет, тут есть о чем подумать, а потому — двинули в «Журавли». Поужинаем и подумаем вместе.
— Я рад.
— Ой, не надо, — отстранилась Таня. — Ну, что это у нас будет, если ты все время вот так. Ты мужчина? Вот и оставайся мужчиной. И еще, но это просьба особой важности. Скажи Ивану, что его дружок Ефимов пьянствует вместе с Никанором и Мошкарой.
— Зачем это нужно знать Ивану?
— Скажи. Или тебе трудно? Ну и вот, скажи. И не надо сегодня… никаких ухаживаний. Давай побудем вместе просто так.
— Давай.
— Вот и хорошо, и спасибо, — Таня горестно усмехнулась и со вздохом закончила: — Никакой ты не мужчина. Ухажер. Ну, ну, не обижайся, ухажер — это тоже кое-что. Пошли.
33
Поворот в жизни Галки Лукьянцевой произошел как-то очень уж круто и неожиданно. С детских лет, в садике, в школе особенно она любила петь. Все были уверены, что она поет хорошо и это ее призвание. За нее хлопотал школьный учитель пения, хлопотал какой-то знакомый отца, тоже специалист в этой области. Хлопотал директор музыкального училища и еще кто-то. Она попала на прослушивание к авторитетному профессору Московской консерватории, который сказал:
— Милая девушка, вам нечего делать в консерватории, выше вокального кружка заводской самодеятельности вам не подняться.
Потом Галке говорили, что авторитетный профессор — корыстный человек, что его собственная дочь вовсе безголосая, но окончила эту же консерваторию с отличием и теперь подпевает в каком-то довольно модном вокально-инструментальном ансамбле, что профессор берет взятки даже борзыми щенками, что… Но люди и не такое наговорят. А до профессорских дочек Галке вовсе не было никакого дела.