— Адвокат, я давно хотел вам сказать… Вы мне напоминаете одну девушку, подругу Анджелы.
Он собирался выйти, но я его удержала.
— Как ее звали?
Он молчаливо покрутил мокрый пояс пальто.
Я повысила голос и повторила:
— Как ее звали?
Он посмотрел в зеркало и жеманно осклабился.
— Здорово меня отделали, — хрипло произнес он, щупая челюсть.
Я с силой встряхнула его.
— Ада? Ее звали Ада?
— Ада? Прекрасное имя…
Я грубо вытолкнула его из машины, и он упал на мокрый асфальт.
Выйдя из машины, я спросила его угрожающим тоном:
— Вы были знакомы в Риме с Ад ой Кантини?
Даци чихнул и как припев несколько раз повторил имя моей сестры.
— Ада… Ада… Ада.
Я вытерла лицо рукавом ветровки.
— Вы подхватите воспаление легких.
Он открыл глаза и уставился на меня.
— Вы тоже.
Я оставила его стоять, а сама села в машину.
Я проснулась поздно, в двенадцатом часу, с таким чувством, словно и не ложилась спать. Трудно сказать, виноват ли в этом ночной дождь или что-то еще сделало меня уязвимой, но я чувствовала себя больной: горло горело, а кости ломило.
Я встала и оделась с мыслью, что для завтрака уже слишком поздно, и у меня одно желание — выпить. Я села в машину и через несколько метров остановилась перед церковью Сан-Джузеппе Лавораторе. Вошла, и мне хотелось смеяться, так как все напоминало молитву атеиста, человека, не способного не только избавиться от собственного скептицизма, но и жить без того, чтобы время от времени не лгать самому себе. Скудный запас сохранившихся у меня иллюзий растратился здесь, пока я зажигала две свечки по евро за каждую.
Я вспомнила свою злость, когда увидела Аду в мертвецкой со скрещенными, как у послушной девочки, руками.
— Надеюсь, ты покончила с собой не из-за неудач… — хотелось сказать ей.
Но что мне об этом известно? Я не так много читала Достоевского, чтобы понять самоубийство. Я знаю только, что смерть делает людей меньше. В гробу моя сестра казалась сантиметров на двадцать меньше.
В полдень я уже сидела в баре на улице Риццоли, деревянная стойка которого была заставлена пиалами с холодными мучными изделиями и соленым печеньем. Молодежь и люди постарше взгромоздились на табуреты, пили аперитивы, закусывая квадратиками пиццы и треугольным печеньем, усыпанным солью. Я взяла бокал джина с лимоном, меня сильно знобило.
Если это любовь… то налицо все ее симптомы. Любовь. Я всегда ее избегала Я считала, что любовь и я — вещи несовместимые, как экстремальный спорт: из-за чрезмерного эгоцентризма, из-за боязни пустоты, чтобы никогда ни о ком не сказать: «Он, еж был или будет моим». Но у меня ничего нет. Хотя это неправда. У меня роман с преподавателем Тима. Une amitie amourense. Вот именно, звучит не так сентиментальна.
Сегодня в агентстве у меня нет желания чем-то заниматься, поэтому я заказала архивные документы, чтобы немного отвлечься и скоротать время. Среди кучи документов на глаза попала папка Джулии Мандзони, женщины из Пезаро, которая приходила ко мне несколько лет назад. Ее муж был преподавателем на Международной интеллектуальной ярмарке науки и технологии, у них был шестилетний сын. Я помню, как эта бледная, тонкая женщина с желтоватыми, цвета соломы волосами и в больших солнечных очках, закрывавших половину ее лица, села в кресло. Она в нескольких сухих фразах сказала самое главное: муж бил ее и она боялась, что рано или поздно он станет избивать сына.
Она не нуждалась в моей жалости и не стала обращаться в полицию, так как не хотела, чтобы фотографировали синяки на ее груди и следы ножа, которым муж кромсал ее во время их специфических совокуплений.
Джулиа Мандзони должна была преодолеть стыд и согласиться, чтобы этим занялась полиция. Дело было выиграно, ее муж, считавший себя вне подозрений, был арестован, а она переехала с сыном к своей сестре в Треббо ди Рено. За это я должна была благодарить Луку Бруни и его агентов полиции.
Последний раз, когда я ее встретила, она, казалось, избавилась от своей тревоги, которую сама назвала «физиологической». Она стояла в какой-то напряженной позе, с застывшим, безжизненным взглядом, как будто потеряла смысл жизни. Через месяц в газетной заметке сообщалось, что в Рейне было найдено ее тело.
Я убрала в папку фотографию Джулии Мандзони с другими документами и подумала, зачем я ее храню. У меня возникло желание позвонить Андреа, но наверняка у него сейчас лекция и раньше чем через час его дома не будет. Я мною думаю о нем Страх, что он исчезнет из моей жизни так же неожиданно, как вошел в нее, сильнее меня.
Мне вспомнился снова тот день, когда в доме было полно родственников и карабинеров, они ели и пили. Ада играла на пианино «Ave Maria» Гуно, а мой отец, одетый в темный костюм, разговаривал со своим коллегой-пенсионером Я подошла поближе, чтобы послушать, о чем они говорят.
— Она умерла, — повторял отец, кивая головой.
Это слово показалось мне странным, замысловатым, если учесть, что и другое значение в итальянском у него есть, которое предполагало, что моя мать исчезла, сбежала, смылась. Тогда я больше всего хотела поверить, что умереть и исчезнуть — две разные вещи и что она в тот момент находится где-то в другом месте, в надежном укрытии по собственной прихоти или по хорошо продуманному плану и через какое-то время пришлет нам открытку с приветом.
Зазвонил телефон.
— Они мне ваши фотографии в морду бросили! — завопил Латтиче. — И спросили меня, знаю ли я любовников моей жены. По плану…
— Какому плану?
— Моему плану, синьора Кантини. Надо было задушить одного из тех сволочей!
— Бруни известно об этом?
— Я говорю об импульсах, вам понятно?
Я вся напряглась, словно от меня вот-вот ускользнет важная деталь.
— Это были вы, Латтиче? Вы убили Донателлу?
— Вы зовете ее по имени, хотя вообще не были с ней знакомы. Кто вам дал такое право?
— Теперь-то уж точно я с ней не познакомлюсь, — ответила я сурово.
Я слышала тяжелое дыхание и представила его лежащим на кровати в своей жалкой квартире с телефонной трубкой в потной руке: комок полуобнаженных нервов с заторможенными умственными способностями.
— Я повсюду их встречаю, они караулят меня у дома, в баре, даже во время погребения они не дали мне спокойно оплакивать…
— Они выполняют свой долг.
— Да что они могут знать о том, как я любил свою жену? Какой нежной она была, когда я встретил ее? Она у меня никогда не работала, я обращался с ней как с синьорой. Я хотел детей, а она нет, говорила, что они вырастут в плохой обстановке, что я возвращаюсь из бара в пять утра, что рано или поздно мой бар «Кокорито» закроют и мы сядем в лужу, окажемся без денег. Чушь. Деньги были. У нее никогда ни в чем не было недостатка. Два раза в неделю она ходила к парикмахеру, стилисту. Вы видели ее, нет? Всегда красивая, ухоженная. Конечно, красивая для кого-то другого, но не для меня, дурака. Месяцами я до нее не дотрагивался, верил в ее бесконечные менструации, в головные боли…
Я была на пределе.
— Да, я поняла.
— Что вы можете понять…
— Вы когда-нибудь изменяли ей?
— Нет. Да… у мужчины это все иначе.
— Объясните.
Он вышел из себя:
— Лучше вы мне объясните, почему люди меняются? Почему в один прекрасный день моя жена стала чужой?
Сказав это, Латтиче с силой бросил трубку. Разговор прервался. Меня это не обидело, тем не менее я подумала о том, чтобы позвонить Бруни. Уже несколько дней он не давал о себе знать. Может быть, нет новостей, кроме того, он получил то, что хотел: фотографии.
Эти фотографии мучают Латтиче.
Фотографии хранились в компьютере. От любопытства я открыла файл со снимками, которые были сделаны мной, когда Верце была еще жива. Фотографии женщины, уже без сторожевых собак, свободной наконец-то наслаждаться второй половиной жизни, как ей вздумается и нравится. Я щелкнула мышью и увидела ее с бородатым мужчиной, выходящими из магазина кожаных изделий. Потом она предстала в компании парня, примерно возраста Тима: он что-то шептал ей на ухо с заговорщицким видом Вот еще один снимок, на котором мужчина намного старше ее.