Нужно было что-то немедленно предпринимать, иначе будет поздно. Тут лучше быть с соотечественниками, чей язык вполне понятен, чем с завоевателями, хотя понятно, что эсты исторически обречены. Но так ведь Псков рядом, и можно потом уйти на русские земли, главное, сейчас выжить, а будущее покажет. Выжить надо, а для этого победить — убить врага. Вот с этим было худо, и хотя мертвой хваткой зажата рукоять топорика, страшно поднять руку на человека — ведь это душегубство. А с другой стороны сейчас на его глазах произойдет трагедия целой семьи, и стиснутый женскими руками младенец погибнет первым — его проткнут, или отбросят в сугроб.
Секунду тянулись — Шипов видел, как кнехт уверенным движением вкладывает болт в «канавку», затем поднимает арбалет и начинает наводить его на оскалившегося эста. Время тянулась как патока, очень медленно, зато сердце в груди застучало бешено, с громкими перестуками, казалось, что еще немного, и оно вырвется из груди, проломив ребра. А еще накатила мутной волной ненависть к наглым пришельцам, что пришли на его родную землю и хладнокровно убивают женщин и детей. А за такую циничную наглость надо убивать, такие люди доброго отношения не понимают. И топорик в его руке словно ожил, вроде как сам стал подниматься, а ноги толкнули его вперед, зажив своей самостоятельной жизнью. Кровь ударила в голову, и, вытянув руку из хвои, Лембит неожиданно для себя нанес удар лезвием по шее, закрытой кожаным воротником. И заорал, причем слова шли от души, он вообще решил молчать, а тут ярость ударила в голову, от которой пропала вся свойственная ему раньше привычная осторожность.
— Калев! Калев!!! Бей! Бей!!!
Повинуясь собственному же призыву, Лембит выскочил из-под лап, в своем камуфляже, совершенно незаметный в нем раньше среди зеленой хвои. Тренькнула тетива, кнехт пошатнулся, и тут же раздался громкий вскрик — из спины латыша, что попытался ткнуть своим копьем эста, торчал оперенный болт. А время все также продолжало тянуться, невыносимо медленно, будто перевели на режим «по кадрам». Копьеносец заваливался на эста, а тот, словно ждал выстрела, отпрыгнул в сторону, и ударил рогатиной «секироносца». Последний отшатнулся в сторону, но как-то медленно, и стал поднимать свой ужасающий топор — но опять же в черепашьем темпе. А Лембит ощутил себя в своей любимой компьютерной игре, сотворенной по циклу романов одного известного польского писателя. В которой через посредство джостика он порой несколько десятков всяких монстров и «нехороших людей» убивал мечом, резал их, рубил, так что кровь во все стороны ручьями хлестала.
— Калев! Руби их! В очередь, сукины дети, в очередь!
Пересыпая эстонскую речь русской руганью, Лембит еще раз ударил кнехта по шее, но бесполезно — кровь не ударила фонтаном. Тогда он подбил колено сапогом по изгибу, заваливая врага на снег — кнехт выронил арбалет. Удалось, все же прием знакомый и отработанный — драться приходилось в жизни не раз, и сам бил морду, и ему самому «нос по щекам размазывали». А тут в ход не кулаки пошли, а топорик, и не бил он сейчас, а убить пытался, только пока не получалось никак. Кнехт, уже падая, что-то заорал — крепок, собака сутулая, если в себя придет и тесак выхватит, тут не победишь, нашинкуют как капустный кочан.
— А, бл… бл… Сука еб… На тебе, тварь!!!
Лембит вошел в раж, родной эстонский язык вылетел из головы, остались только привычные от природы маты, которых он раньше в таком количестве никогда не употреблял. А тут они полились сплошным потоком, как дерьмо из разломанной канализационной трубы. И в них смешались все его эмоции, весь тот забористый «коктейль», что бурлил сейчас в разуме и душе. И там было все намешано — и ярость со злостью, и гнев, и лютый страх, что если сейчас не удастся «завалить» кнехта, то тот опомнится, и выпустит ему кишки. И, пожалуй, страх довлел больше всего, но при этом сами мышцы не цепенели, а удвоили, и даже утроили усилия, словно понимали, что надо убить врага одним мощным, все сокрушающим ударом.
— Получи, мразь!!!
Лембит от всей души, вложив ярость и утроенные усилия, с хорошего размаха рубанул падающего крестоносца, и удачно — лезвие топора вошло в переносицу, зацепив заодно и оба глаза.
— Майн готт…
Вскрик взлетел выше ели и «замерз» на высокой ноте. Призыв к всевышнему не достиг цели, спасение не пришло — Шипов ударил упавшего врага во второй раз, по ненавистной морде с алой чертой подо лбом. И на этот раз под топором что-то хрустнуло — звук противный, но ему почему-то показался сладостным, лучшего в своей жизни он раньше и не слышал. А топорик в руке сам задергался, словно вкусив крови, «опьянел». А вот лицо лежащего крестоносца превратилось в алое месиво, дымящиеся брызги начали фонтанировать, окрашивая белый снег черным цветом. Теперь кнехт уже не старался встать, его руки и ноги дергались, молотя снег.