Когда они откопали узкую щель и через нее кое-как вылезли в ход сообщения, снаружи, как и прежде, шел бой. Немецкий танк, глубоко вдавив гусеницу в накат наблюдательного пункта и завалившись набок, чадно дымил. По его броне змейками пробегал огонь. Рядом с танком безжизненно лежал тот самый разведчик.
Старшина взял его за плечи и, втянув в окоп, осторожно опустил вниз.
— Погиб наш Ленька… А какой был парень… Какой разведчик…
Целый день длился бой. Немцы наседали. Вновь и вновь бросали танки и пехоту, снова и снова обрабатывали передовую артиллерийско-минометным огнем. Спасибо, облачность была низкой, а то и самолеты кинули бы.
Батальон, в расположении которого находился Виктор, нес большие потери. Временами казалось, что удерживать позиции уже некому. Но каждый раз, когда немцы подходили совсем близко, полузасыпанные окопы огрызались таким огнем, что те вновь и вновь откатывались назад, теряя убитых и раненых, оставляя на поле подбитые танки.
В бой шли все, кто мог держать оружие. Раненые не уходили с поля боя. Как простые бойцы вставали в окопы штабные командиры и писари, кашевары и ездовые. Даже разведчики, которых так берегут на фронте, даже связисты пошли в окопы. А к вечеру, когда атаки стали еще ожесточенней, когда стало совсем трудно, по цепи передали: «Раненых коммунистов и комсомольцев просят вернуться в строй». И из ближайшего леска, оттуда, куда выводили раненых, по ходам сообщения в окопы потянулись люди с окровавленными повязками. Шли все, потому что каждый из них считал себя сегодня коммунистом.
Сначала, после возвращения с наблюдательного пункта, Виктор по настоянию старшины вместе с ним сидел в блиндаже. Потом, когда разведчики пошли в цепь, Виктор схватил стоявший в углу ручной пулемет и пошел в окопы, а старшина устроился рядом с ним с автоматом. Так и провели они вместе с ним целый день, то перебегая с места на место и ведя огонь, то в короткие передышки набивая магазины патронами.
Только с наступлением темноты немцы прекратили атаки…
От батальона за этот день боев осталось двадцать человек, а из двадцати разведчиков — только трое, не считая Виктора. Ночью их сменили — подошла свежая часть, а остатки батальона и разведчиков отвели в тыл на отдых и пополнение. Только Виктор со старшиной, выполняя ранее полученное задание, не ушли вместе со всеми. Они разыскали в повой части взвод разведки и остались с ним.
Бойцы новой части сразу же принялись приводить в порядок окопы, ходы сообщения, отрывали новые укрытия, а Виктор со старшиной, передав командиру нового взвода разведчиков карту с нанесенным на ней расположением огневых точек противника, улеглись на нары отдыхать. «Интересно, — думал Виктор, — почему новые разведчики выбрали именно тот блиндаж, в котором жили разведчики старой части? И новый наблюдательный пункт стали готовить рядом с подбитым танком, там, где был старый. Это случайность или закономерность?» Не найдя ответа на свой вопрос, Виктор закрыл глаза — день был тяжелый. Но заснуть, как ни пытался, не смог, несмотря на усталость. Ему все вспоминался бой, как днем, после обращения к коммунистам и комсомольцам, к нему подполз молодой красноармеец с перебинтованной головой и ногой в лубке. Тяжело дыша, видимо нелегко ему дались эти полторы сотни метров от леска до окопа, лег у ног Виктора, прохрипел:
— Буду диски заряжать, браток, больше ничего не могу. А когда гады подойдут поближе, положишь меня на бруствер и дашь винтовку. Может, еще сколько-нибудь фрицев подстрелю.
Так, лежа, он и работал — заряжал диски ручного пулемета для Виктора и для автомата старшины. А когда они перебегали на другое место, полз за ними и тащил еще за собой ящики с патронами. Кругом рвались снаряды, мины, окопы почти совсем завалило, а он все полз и полз, перетаскивая за ними патроны и диски. Так и остался он лежать в окопчике, добитый шальным осколком.
Какая сила заставила этого солдата и многих других раненых уйти из укрытия и вновь встать в ряды бойцов? Приказ? Его не было. Была просьба к коммунистам и комсомольцам, ко всем, кто может держать оружие. А был ли этот солдат комсомольцем? Возможно. Но необязательно.
Потом Виктор вспомнил, как он испугался там, под танком, и как хотел бежать, а его удержал старшина. «Он, по-моему, и не догадался, что я струсил. Но завтра я ему скажу об этом и всем скажу, как я испугался и хотел бежать». Виктору было стыдно своей трусости, хотелось сейчас же, теперь разбудить старшину, разбудить всех и сказать, что больше такого не будет. И ему еще что-то хотелось объяснить всем, но он не успел додумать, потому что сон наконец сморил его.