— Да-да, почему вы улыбаетесь! — возмутилась Фира Львовна. — У него третий день озноб и сильный жар в теле!
— Соломон, я не узнаю тебя! — строже заговорил Нестеров. — Ты же прекрасно понимаешь, как необходима сейчас газета! В городе — всеобщая забастовка. В городе паника, всевозможные слухи. Нужно твёрдое печатное слово социал-демократии. Неужели я тебе должен объяснять и это?
— Что же вы хотите, Иван Николаевич, снова открыть газету и выпустить номер в течение одного дня? Этого сделать невозможно. Сейчас я даже не могу вам сказать, где находятся мои бывшие сотрудники. И я, действительно, болен. Меня через день трясет тропическая лихорадка. Неужели мой усталый внешний вид не говорит вже об этом?
Нестеров сделался еще строже. Взгляд его стал жестким и лицо напряглось. Усилием воли он подавил в себе раздражение и с хладнокровной беспощадностью произнес:
— Люди встают на смерть, не думая о последствиях! А ты…
— Неужели мне сейчас идти по квартирам моих бывших сотрудников и собирать их в редакцию?
— Да, надо сейчас же идти и собрать всех. Таково решение забастовочного комитета. Газета «Асхабад" — рупор асхабадской социал-демократии — должна поддержать всеобщую забастовку своим боевым, направляющим словом. Предупреждаю, Соломон: если даже вы наотрез откажетесь возглавить редакцию в критические для Закаспия дни, мы выпустим газету сами. Но не станет ли тебе стыдно за твое малодушие, проявленное в дни революции?
— Хорошо, Иван Николаевич, сейчас пойду.
— Куда? — кинулась к мужу Фира Львовна. — Куда ты сейчас пойдешь? Иван Николаевич, будьте человеком, дайте ему дожить хотя бы до утра! Он пойдет в черную ночь бунтующего города и потеряет свою голову!
— Он поедет, Фира Львовна, в фаэтоне. Всю ночь мы будем вместе с ним.
— О, бог ты мой, о, Яхве, что творится на белом свете, — запричитала Фира Львовна, и когда Любимский стал выходить во двор, забыв надеть пиджак, она остановила его: — Соломон, ты с ума сошел! Ты же еще больше простудишься и тогда не напасешься денег на лекарства!
Выйдя на улицу, Нестеров разрешил Ратху отлучиться в цирк, где его поджидал с вечера Аман. А Андрюша сел в фаэтон вместе с Нестеровым и Любимским и они отправились в сторону аула Кеши,
Во дворе цирка пахло свежими опилками и сеном, отовсюду неслись непонятные звуки, словно двор населили таинственные существа. Присмотревшись к тускло освещенной фонарями темноте, Ратх увидел клетки с медведями, белыми собачками, с обезьянами.
Ратх прошел на конюшню, куда еще днем Никифор с униформистами привели с ипподрома скакунов. Следом перевезли на бричке чуть ли не стог сена, и сейчас сбрасывали его вилами у входа в конюшню.
— Амана тут нет? — спросил Ратх, подойдя к шталмейстеру.
— Там он, у Романчи, — ответил, орудуя вилами, Никифор. — Давно тебя ждет. Ну, что там нового? Не прислал губернатор войско? Ох и будет катавасия, ежели солдат из Ташкента пришлют. Не приведи господь.
Ратх прошел в левое крыло цирка, где в нескольких комнатушках жили артисты. Маленькие жалкие ночлежки: в них останавливались лишь самые бедные. Те, кто побогаче, обычно снимали номера в гостиницах «Гранд-Отель», «Лондон», «Парижские номера», или становились на частные квартиры. Романчи неизменно занимал одну из комнат в цирке, хотя имел и постоянное жилье на улице Кольцова. Цирковая комната служила клоуну по всякому поводу: в ней он собирал друзей, в ней гримировался, в ней иногда оставался ночевать. Сейчас Романчи только вернулся со станции и сидел с Аманом за маленьким столиком: ели тонко нарезанную колбасу и запивали чаем.
— Хой-бой, наконец-то, — облегченно сказал Аман, увидев вошедшего брата. — Где ты пропадаешь? Можно подумать, без тебя забастовщики обойтись не могут. Или ты так привязался к своему Нестерову, что без него и жить не можешь? Смотри, Ратх, они сделают тебя социал-демократом! Тогда дорога в родной дом для тебя будет закрыта навсегда.
— Давно уже закрыта, — отвечал Ратх, здороваясь с Аманом и Романчи. — И то же самое я думаю о тебе, Аман. Не пойму, как ты теперь уживешься под одной крышей с Черкезом?
— Придержи язык, — строже сказал Аман. — Не думаю, чтобы Адольфу интересно было знать о наших семейных беспорядках. Он тоже, как и ты, с забастовщиками целый день.
— Послушай, Аман, — заговорил, дожевывая, Романчи. — Вот ты где-то на колодцах был: что там думают люди о нашей забастовке?
— Всякое думают. У каждого своя голова, каждый думает о том, что взбредет на ум. А вообще-то слухи и туда долетели, что русские босяки ак-падишаха хотят прогнать и отобрать у него всю землю и богатство.