— А ну не хандрить, в такую-то ночь! Буревестник, это что такое?
Лапы, похожие на гиббоньи, схватили меня и подняли в воздух.
— Лицедей, ты похож на гиббона, — сказала я.
— А ты на индюшку, — парировал он.
Я погналась за ним. Он побежал в сторону черного выхода. Провозился с дверью, но всё-таки открыл её. Мы побежали по тёмной, скрипящей и очень-очень старой лестнице. Меня щекотал шелк паутины, я чувствовала затхлый запах. Неудивительно, что сюда почти никто не ходит. Тут даже окон нет, не то что ламп. Настоящий черный выход.
— Отец называл её Пропастью, — раздался гулкий голос Лицедея откуда-то сверху.
— Страшно, — прошептала я, — Можно мы не будем сюда ходить?
— Нельзя, — фыркнул Лицедей, — Отличное место. Самое лучшее. Давай, пошевеливайся, старушка!
Я ускорила бег хотя бы потому, что не хотела оставаться здесь слишком долго.
— Знаешь, какие эхо каких секретов поглотили эти стены? — зашептал Лицедей и сгрёб меня в охапку, — Ты бы знала, Буревестник. О, ты бы знала…
— Если я выпущу сейчас твою кровь… То я смогу избавиться от тьмы. И тогда я буду счастлив! Абсолютно счастлив!
— Я убью тебя, и никто об этом не узнает. Думаешь, кто-нибудь меня заоподозрит? Ты, шагающий по краю крыши, думаешь, кто-нибудь меня заподозрит?!
— Ты должна стать моей. Кричи, кричи, сколько влезет. Никто не узнает. Это останется здесь, между этими стенами. Тебе не дано понять моей любви, как и никому на этом свете. Она больна, уродлива и вывернута наизнанку. Я ТАК ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ЧТО НЕНАВИЖУ!!!
— Ты отдашь мне всё. Иначе я запру тебя в чулане. О, ты знаешь, как часто его проверяют? Почти никогда. Разве что Филин зайдёт… Ха, Филин тебя спасет. Но ты уже не сможешь оценить это по достоинству, затворница. Отдавай по-хорошему свои сны, муза.
— Хватит! — закричала я, закрывая уши руками, — Хочешь, чтобы я стала как Ворожея?!
— Думаешь, если закроешь, то голоса стихнут? — усмехнулся Эрик, — А Ворожею мы бережем… Кто знает, какой она станет, если услышит эти ужасы… Если она заглянет в бездну хоть на секунду, то бездна заглянет в неё. Потому что тьма в ней причудливо сочетается с чистотой. В этом-то вся и проблема.
— А меня, значит, не жалко, — прохныкала я.
— Ты крепкий орешек, Буревестник, — обнял меня ещё крепче Лицедей.
Мы вышли на крышу. Меня бросало то в крупную, то в мелкую дрожь, тело плохо слушалось.
— Ну, не грусти, — неловко улыбнулся Лицедей, — Не в эту ночь. Посмотри, как красиво.
Я села на холодную металлическую поверхность. Сад был заснеженным, весь в огнях и гирляндах, на снегу что-то было нарисовано чьими-то крупными ботинками. Голые деревья были заботливо украшены искусственными гирляндами, бумажными фонарями, листьями и цветами, а их ветки заселили птицы-оригами. А за забором асфальтовые артерии пересекали широкие улицы. Дома походили на кукольные, их крылечки украшали тыквы, черепа и фонари. Улицы наводнили нарядные дети. Вдали поблёскивало озеро, в нём отражалось ясное звёздное небо.
Я легла на крышу. Небо как будто плыло. Но хотя бы не ускользало из моих рук. И всё равно оставалось недосягаемым. Лицедей лёг рядом, его тело было мягким и тёплым, как подушка. Мы взялись за руки и закрыли глаза…
Двое стояли на этой крыше, приобнявшись. Он в летних шортах и футболке, она в цветастой юбке. Ветер дул, развевая их одежды и волосы.
— Я могу обогнать экватор за секунду, — сказала она.
— Ты выросла, Алиса, — сказал парень, — А я остался всё время опаздывающим Белым Кроликом.
— Ты тот, за которым все следуют, — прошептала Алиса.
Они подняли руки. Звёздное небо рухнуло, просыпав звёзды. Они сияли, как стразы в вечернем платье, как бриллианты, как светлячки или небесные фонари, кружились, как будто от ветра. Двое смеялись, прижимаясь друг к другу и держась за бока.
— Этой ночью Алиса найдёт своего Белого Кролика, — прокричал парень.
— Этой ночью Орфей выведет свою Эвридику, — прокричала девушка.
— Этой ночью Элиза дошьет рубашку младшему брату, — прокричал парень,
— Этой ночью Психея найдет Амура, — прокричала девушка.
— А как она найдёт? — ехидно спросил парень, — Неужто последует за Белым Кроликом?
— Она будет идти за светом фонаря, — сказала девушка, — Не сводить с него глаз. Иначе всё пропало. Придется начинать заново.
— Да она бросит на сотой попытке, — захохотал парень.
— Нет, если будет верить, — серьёзно ответила девушка, — Знаешь, сколько звёзд с неба она сможет сорвать, если будет верить?
— Не знаю, я одну уже сорвал, — похабно ухмыльнулся парень.
Их лица сблизились.
— Нарекаем эту ночь рубежом между летом и зимой. Нарекаем её Ночью, Когда Все Двери Открыты.
Они жадно поцеловались. Халаты на верхних этажах мирно дремали над записями, отменяющими лоботомию.
— Вот это да, — удивилась я, — какой это вообще год?
— Двадцатые, — пожал плечами Лицедей, — До этого её называли Ночью Ужасов. Ещё бы: к Опустошенным возвращались чувства.
Стало тише. Все притаились в сладостном молчании.
— А хочешь проникнуть ещё глубже? — подмигнул Лицедей, — Только не вздумай отпускать мою руку.
— Я пересекла восьмую клетку. Итак, что мне полагается, Ваше Невеличество?
Две девочки смотрели друг на друга. Седая сощурила глаза, поправив шляпу.
— Ты станешь королевой. И тогда мы встретимся с тобой на равных, — процитировала она, улыбнувшись.
— Ну вот, я стою перед тобой. Где моя корона? — нетерпеливо топнула ногой другая.
— Ты знаешь, что Белым Королевам не полагается корон? — продолжала улыбаться седая, — Кроме того, ты должна выдержать экзамен на знание хороших манер. Итак, что будет, если отнять кость у собаки?
— Собачье терпение, — без запинки ответила другая.
— А я разве сказала, что это зазеркальная собака? — расхохоталась седая, — И вообще, где гарантия, что собака не наплюёт на терпение и не набросится на тебя?
— Какая же Вы противная, — нахмурилась другая.
— Надо просто мыслить шире, — подняла палец вверх седая, — И разве ты так хочешь, чтобы эти прелестные кудри с этими не менее прелестными ленточками прератились в седые лохмы, как у меня?
— А зачем я, по-твоему, терпела ханжество пассажиров поезда? Зачем разнимала братьев? Зачем терпела хамство неотёсанного Шалтая-Болтая? А потом меня заставили разрезать пирог Единорогу и Льву, и Единорог назвал меня чудовищем, а последней каплей стало то, что меня выгнали вместе с ними!!! А потом меня похитили, и меня спас рыцарь… Ах, он такой душка.
— Сказать тебе, почему? — улыбнулась седая, — Потому что ты умница, не-Алиса. И тебе вовсе необязательно занимать моё место.
— Тогда, мне же полагается какая-то награда?
— О да! Всё на свете! Только больше никто к тебе не прикоснётся, увы…
— А это, наверное, девятнадцатый век? — спросила я.
— Ага, — улыбнулся Лицедей, — Похоже на то. А ещё глубже не хочешь?
— В последний раз, — вздохнула я, — Так устала…
— О, а ты, наверное, из Лапландии? Колдунья, должно быть, да?
— Ты дура, северянки светлые и волшебные… А она черномазая, как мавритянка.
— Сама дура! Лапландки такие и есть!
Смугла девочка внимательно смотрела на ссорящихся своими черными глазами, похожими на две щёлочки.
— Я приплыла из Северного Ледовитого Океана, — склонила она голову.
— Русалка? — оживилась первая.
— Тюлень, — сказала гостья.
— Селки, — прошептала первая.
— Хотите, покажу? — предложила селки.
Девочки энергично закивали. Селки вытащила из чемодана тюленью шкуру, раскинула её… Она засияла подобно северному небу. Комната наполнилась водой, пол, потолок и стены исчезли. Селки окутала себя и двоих шкурой. Первая трогала пальцем серебристых рыб, которые бросались от её прикосновения в рассыпную. Вторая завороженно смотрела на светящуюся рыбку, плывущую сквозь толщу воды. Их ноги задевали водоросли, над головами махал крыльями скат.