— Да где же было взять эти мобильные полки, когда каждый солдат был на счету?
— Все это так, — упрямо проговорил командир, — но разве штабники не понимают, что здесь такая часть нанесет врагу во много раз больший ущерб, чем наступая на фронте…
Просторная изба деда Евлампия, не загроможденная мебелью, позволяла Шевченко вольготно вышагивать по ней, жестикулируя и высказывая свои соображения по поводу организации боевых действий во вражеском тылу. Он был особенно недоволен тем, что штаб перебросил через линию фронта численно малые группы. Вот если бы он занимался этим, то меньше батальона не засылал бы, разве что только отдельные диверсионные группы с конкретным разовым заданием. Из-за малочисленности отрядов, по его мнению, многие из них были обречены на явную гибель, особенно группы девушек, слабее подготовленных в военном отношении.
Комиссар понимал, что командир во многом прав, что в штабе фронта не все было учтено и отработано. Однако он своими глазами видел, какая запарка, неимоверно трудная напряженка царила в штабе, когда враг на всех парах, обладая явным превосходством в живой силе и технике, оголтело рвался к Москве.
— Но все это не значит, что мы должны затаиться и пассивно ждать подхода наших, — настаивал комиссар.
— Я не сказал «затаиться», — резко обернулся Шевченко. — Будем бить немцев, но не очертя голову, а с умом и во взаимодействии…
— С партизанами, что ли? — насторожился комиссар. — Где они сейчас, ты знаешь? А пока искать их будем, время упустим.
— Что-то я вас не узнаю сегодня, комиссар, — иронически протянул Шевченко. — Спешить изволите, командира перебиваете. — И, встав, твердо сказал: — Я решил запросить штаб фронта о направлении на наш участок авиации. Мы завал хороший на шоссе устроим, как ты ратовал, надежно закупорим шоссе, а наши проутюжат их с воздуха. А мы немцам огоньку добавим.
— Отличная мысль, просто замечательная, — заинтересованно сказал комиссар. — Только дадут ли нам авиацию? Она наверняка вся задействована на главных направлениях — под Клином, Можайском, Наро-Фоминском, Тулой… Да нас могут и не понять штабники…
— Поймут, должны понять, там люди не глупее нас.
— Но погода-то явно не летная. Метель…
— Уймется.
— Кто сказал?
— Сердцем чую, — командир ударил кулаком по столу. — Должна же быть высшая справедливость!
— На бога надейся, а сам не плошай. Но все это шутки, побаски, а что реальное? Неужто в самом деле рассчитываете на авиацию?
— Да, рассчитываю. Не может командование фронта упустить такую возможность — устроить «веселые» проводы арийцам из Клинского мешка.
Трудно сказать, сколько бы еще длился этот спор, если бы его не прервал стук в дверь. Вошел радист:
— Товарищ капитан, на ваше имя начальник радиостанции принимает срочную телеграмму из штаба фронта и через пятнадцать — двадцать минут он ее доложит вам.
— Наверное, что-то важное для нас, а то в такое напряженное для фронта время нами не стали бы заниматься, — сказал Огнивцев.
— Поглядим, — лаконично промолвил Шевченко.
Об отдыхе командир и комиссар уже и не думали. Ожидая шифротелеграмму, Огнивцев, разбирая с переводчиком захваченные в штабе полка различные документы, обратил внимание на извлечения из секретного приказа германского главного командования, подписанного 16 сентября фельдмаршалом Кейтелем. Этот приказ был вызван ростом партизанского движения, растущей силой народного сопротивления на захваченной советской территории. В нем указывалось:
«Фюрер распорядился повсюду пустить в ход самые крутые меры для подавления движения… при этом следует учитывать, что на указанных территориях человеческая жизнь ничего не стоит и устрашающее воздействие может быть достигнуто только необычайной жестокостью. Искуплением за жизнь одного немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна считаться смертная казнь для пятидесяти — ста коммунистов. Способ приведения приговора в исполнение должен еще больше усилить устрашающее воздействие».
Среди бумаг комиссар увидел красиво оформленную брошюру, на обложке которой был помещен цветной портрет Гитлера.
— Что это за книжонка? — спросил он у переводчика.
— Это «Памятка немецкого солдата», товарищ комиссар. Перевести?
— Не все, это долгая история, а вот выборочно, что посущественнее, давайте…
Переводчик бегло перелистал страницы брошюры и, подражая истеричному голосу Гитлера, с надрывом прочел: