Командир и комиссар провели бессонную ночь. Предстояла еще такая же. И командир предложил комиссару вздремнуть хотя бы часок. Легли на полу кухни барака на душистом сене, накрытом плащ-палаткой. Духмяное сено пахло летом, разнотравьем, приятно кружившим голову. Но ни Шевченко, ни Огнивцеву не спалось. Волновали мысли о предстоящей операции, которая, как они понимали, может оказаться самой тяжелой для отряда. Отгоняя тревогу, умышленно не говорили о возможной задержке самолетов — и транспортных и бомбардировщиков, что вызовет необходимость выполнять приказ своими оскудевшими средствами; а это почти верная гибель всего личного состава. Вспоминали эпизоды былых схваток во время осеннего Велижского рейда, боевых товарищей, которые навсегда остались на смоленской земле, Валдае.
Шевченко и Огнивцев были не просто друзьями. Смертельно опасный поход по вражеским тылам сблизил их, научил понимать друг друга с полуслова и высоко ценить, сделал побратимами. Почти три месяца они спали в одной палатке, ели из одного котелка, когда надо было, рядом шли в бой… В те дни Шевченко был принят кандидатом в члены ВКП(б). И рекомендовал его в партию комиссар.
В дверь постучали, и на кухню вошел с закопченным чайником в руке старшина Кожевников:
— Товарищи командиры, пока обед поспевает, чаек вскипел. Гляжу, вы не спите. Может, погреетесь?
— Спасибо, старшина, за заботу, — ответил Шевченко. — В самый раз чайку попить. Вставай, комиссар, чего лежать, все равно не спится.
Встали, сели за дощатый столик, налили кипятку с душицей, надерганной, видать, из сена. Тепло, тихо, покойно, горячая кружка в ладонях… Что еще солдату надо! Не домашняя обстановка, конечно, и покой обманчив — где-то неподалеку враг. Но и здесь, как во сне, зримо всплывают воспоминания о самом близком и родном уголке, где родился и вырос. Не велик тот уголок у каждого — у кого деревенька, у кого городок, тихая улица или вовсе один лишь домик. Но нет на свете их милее и краше и ничто не согревает так сердце, как память об этой, только твоей маленькой родине. Без нее немыслима и та могучая, большая, за которую идет сейчас великая битва.
Забыл командир про чай, задумчиво смотрит через мутноватое запотевшее стекло окна на белые от снега деревья, вздыхает. Далеко, видать, отсюда его мысли. Взгляд непривычно мягкий.
— Чего вздыхаешь, командир? — спросил комиссар.
— Далеко враг забрался на нашу территорию, дорогой мой комиссар, — ответил Шевченко. — Долго и тяжело придется выпроваживать его восвояси.
— Да-а, нелегко, конечно. Но начало, Александр Иосифович, уже положено. И, мне кажется, очень важно то, что разгром немцев начат именно под Москвой.
— Ну, не скажи, гораздо лучше было бы, если б мы им башку скрутили еще под Минском. А то видишь, куда они дошли. Я как вспомню свою Белгородчину, представлю, как по ней фашисты шастают, — сердце кровью обливается. Кто виноват, что врага так далеко допустили? Мы, комиссар, мы! Со всех нас спрос от маршала до рядового. Тебе-то полегче, до твоих родных краев немец не дотопал да и не дойдет уж теперь…
— Ты прав, командир. До Коми им не добраться. Но дело ведь не в том, что моя республика занимает, так сказать, выгодное географическое положение и вроде бы недоступна для врага. Чепуха! Допер бы немец и туда, если бы ему здесь, под Москвой, рога не обломали…
— Так-то оно так, — задумчиво сказал Шевченко. — Я к тому говорю, что по-хорошему завидую тебе. И война твой край обходит и у самого тебя вся жизнь путем. А вот у меня все не слава богу. То одно, то другое, вся дорога в ухабах…
— Кое-что о тебе мне известно, но очень мало, — признался комиссар.
— Я давно хотел тебе все рассказать о себе, тем более, что ты мой партийный крестник, да все откладывал этот разговор, — вздохнул Шевченко. — Когда ты мне рекомендацию давал, подробно поговорить не удалось, помнишь, какая запарка была. Да я об этом и не горевал — знал, что не подведу тебя и звание партийное не опозорю, как бы ни сложилась моя судьба. Но уходить от откровенного, до конца откровенного разговора не хочу…
Шевченко отставил кружку с остывшим чаем, достал сигарету, долго разминал ее и не спеша, словно вспоминая забытое, начал: