— Родился я, как ты знаешь, в 1914 году в Белгороде, в семье приказчика у богатого торгаша, который занимался куплей и продажей скота. Отец был хороший, добрый, но гордый человек. Он мечтал скопить деньжат, завести хоть небольшое, но свое дело, чтобы быть независимым ни от кого. Еще он мечтал, чтобы его сын, то есть я, стал образованным человеком. Да, накопил-таки папаша малую толику и в период нэпа открыл небольшую лавочку по продаже продовольственных и хозяйственных товаров. Ну, а прихлопнули нэп — батю как «чуждый элемент» лишили избирательных прав. Хорошо еще, что на Соловки не укатали. Ну а я, выходит, оказался нэпманским сынком. Как я ни бился — и в Горловке на коксовых печах работал, и с малограмотностью в деревнях боролся, и то, и се, а все нет мне ни веры, ни ходу… И вот в тридцатом году, когда в ФЗУ учился, вступая в комсомол, я смалодушничал.
— В чем же оно, это малодушие выразилось? — спросил Огнивцев.
— Не указал я в анкете, автобиографии и не рассказал на собрании, что мой отец после нэпа был лишен избирательных прав. Боялся, что если даже упомяну об этом, меня не примут в комсомол и тогда… прощай, заветная мечта.
— О чем же ты мечтал в те годы, если не секрет?
— Да о чем же еще, как не об армейской форме. Кто тогда из парней не помышлял стать или летчиком, или танкистом. Я так только о танковых войсках мечтал. Бывало, увижу где командира-танкиста, так за ним несколько кварталов топаю, рассматриваю его военную форму, походку… «Эх, мне бы стать таким!» — думаю. А разве сына «лишенца» куда примут. Вот и пришлось кривить душой. В тридцать третьем попросился по комсомольской путевке в Саратовское танковое училище. Поступил и в тридцать шестом закончил его с отличием. Дали как отличнику право выбора места службы. Я, конечно, на Дальний Восток полетел. Попал, как по заказу, в район озера Ханко. Командовал танковым взводом в учебном батальоне. Служил вроде неплохо. Дела шли нормально. Уже через год мой взвод занял первое место в части…
Капитан замолчал, задумался, достал новую сигарету.
— И как складывалась твоя судьба дальше? — спросил Огнивцев.
— А дальше… наступил тридцать седьмой год. Дознались о моем «преступлении» и за сокрытие факта лишения моего отца избирательных прав я был исключен из комсомола и уволен из Красной Армии.
— Ну, и…
— Что «ну», жить-то надо. Приехал в Москву к родственникам. И тем соврать пришлось, будто уволился я по болезни, а то и им могли бы неприятности быть. Сдал на водительские права и стал работать на самосвале, только они тогда появились. Возил строительный мусор — откуда бы ты думал? — со двора бронетанковой академии. Прямо как нарочно. Каждый день на свежую рану соль. И главное, до смерти обидно — за что меня так? Отец не был врагом Советской власти, это я точно знаю. Да и мне скажи кто: «Умри за Родину, за партию, за Сталина!» — ни на секунду не задумался бы… Да что говорить. Пошла жизнь наперекосяк, и виноватых вроде нету.
— А потом?
— Потом окончил вечерние курсы, назначили меня главном механиком, а затем начальником гаража. Дали неплохую комнату в коммуналке и начал я помаленьку обживаться в Москве. Даже подумывал жениться, обзавестись семьей. И вдруг… Прихожу как-то с работы домой, а в почтовом ящике повестка с предписанием: «Лейтенанту Шевченко А. И. явиться в Первомайский райвоенкомат для прохождения дальнейшей службы в танковых войсках». Веришь, всю ночь не сомкнул глаз. Думал, может, ошибка какая. Нет, все точно. В тот же день сдал все дела на автобазе, плюнул на свою жилплощадь и уже через трое суток был в новой части на западной границе. Поначалу командовал взводом. Вскоре дали роту БТ-7. С ней и войну встретил.
— Бэ-тэ-семь танки вроде неважные, — сказал комиссар. — Не оправдали они себя.
— Ну, не скажи! Броня у них, верно, слабенькая. Но юркая машина. Мы на всю катушку использовали ее быстроту, действовали из-за укрытий, из засад и благодаря этой тактике нам удавалось преодолевать преимущества немецких танков. Мы на этих «бэтушках» до самого Смоленска вели бои. Только к тому времени во всем полку их осталось всего пять, да и те уже на ладан дышали… Ну, а как я на Красноказарменную попал, ты знаешь.
Шевченко встал из-за стола, подошел к окну и долго рассматривал запорошенные снегом могучие сосны и ели, которые окружали барак. Чувствовалось, что он волнуется и этот рассказ дался ему нелегко. Затем он резко повернулся:
— Ну вот я и «исповедался», комиссар. Даже как-то на душе легче стало. Не знаю, как сложится моя дальнейшая военная судьба. Если вернемся из этого рейда живыми и здоровыми, наверняка разойдутся наши пути-дороги. Я твердо решил снова пойти в танковые войска. Только туда. Это моя стихия. Я мечтаю на танке в Берлин ворваться. Сам бы сел за механика-водителя. Выехал бы на ихнюю главную площадь, где там у них Гитлер парады принимал, шевельнул бы рычажком управления, крутанул бы машину на месте — так, чтобы булыжники в стороны, и приказал бы эту яму рамой со стеклом закрыть. На вечную память!