Огнивцев, волновавшийся не меньше командира, старался подбодрить его. Потягивая свою любимую трубку, наполненную душистым трофейным табаком, он говорил:
— Напрасные треволнения, Александр Иосифович! Наши орлы обязательно прилетят. Берлин летают бомбить, а тут и лететь-то нечего.
— Откуда такая уверенность, комиссар? — спросил Шевченко.
— В прошлую ночь сон видел. Наш Кожевников угощал нас крепким чаем и черными сухарями с московской колбасой и даже предлагал немного спирту. Значит, прилетит наш кормилец.
— Да-а. Хорош сон, товарищ комиссар, — скептически протянул начальник штаба. — Но это только сон… На деле, похоже, осечка получится. Колбаса-то, шут с ней, а вот патрончики, мины, взрывчатка позарез нужны. Без них — труба…
— Брось, Федор Николаевич, тоску нагонять, — остановил командир Ергина. — Ты уж чересчур пессимистически настроен. Самолет, конечно, будет, если погода не подведет.
— Но сон не самая главная примета обязательного прилета нашего самолета, — полушутливо продолжал комиссар.
— А что же тогда? — спросил Шевченко.
— Счастливое тринадцатое число.
— Ну, это ты брось! Испокон века оно считается самым несчастливым.
— Кому как, а у меня в моей жизни тринадцатое число наиболее счастливое, — отвечал комиссар. — Тринадцатого мая я родился, тринадцатого марта принят в члены ВКП(б), тринадцатого марта сорокового года награжден орденом Красного Знамени и в ночь на тринадцатое прилетит самолет.
— Да-а, — с улыбкой протянул командир, — доводы комиссара настолько убедительны, что, руководствуясь ими, можно любую фронтовую операцию планировать…
Шевченко шутил. Значит, настроение его поднялось. А этого и добивался Огнивцев.
В дверях появился ординарец командира отряда:
— Товарищ капитан, к вам просится на доклад старший радист.
— Пусть входит, пропустите.
Едва переступив порог кухни, радист четко доложил:
— На ваше имя получены две радиограммы. Разрешите вручить…
Шевченко почти выхватил листки из рук бойца, развернул и вслух прочел:
«Встречайте самолет в указанном районе сегодня тчк Сигналы прежние».
Огнивцев по-медвежьи облапил командира:
— А что я говорил?! Что, дорогой мой! Вот оно! Вот мое счастливое число!
— Но это пока только телеграмма, а не самолет, товарищ комиссар, — скептически заметил Ергин. — Вот прилетит он — тогда и поверим в ваши приметы.
— Что значит «не прилетит», — сказал командир начальнику штаба. — Получили телеграмму — значит, самолет будет. Проверьте, Федор Николаевич, все ли делается для встречи самолета.
Вторую телеграмму командир сначала дважды прочитал сам, а затем передал ее комиссару и начальнику штаба. В ней говорилось:
«Послезавтра в девять утра наша авиация будет наносить бомбовые и штурмовые удары по отступающим вражеским колоннам по шоссе Клин — Новопетровское. Боевая задача отряда: до утра устроить лесной завал на участке шоссе между деревней Введенское и высотой 238,0. Заминировать дороги и огнем из стрелкового оружия задержать движение вражеских колонн на шоссе. Целеуказания авиации проводить красными ракетами».
— Да-а. Все идет в основном, как и намечалось. И место устройства завала почти совпадает с намеченным нами, — сказал Ергин. — Все дело за транспортным самолетом. Вдруг его не будет? Тогда как быть с выполнением приказа?
— Постановка задачи отряду — прямое подтверждение того, что самолет непременно прилетит и прилетит именно сегодня, — ответил командир.
Комиссар, прочитав телеграмму и выслушав командира, воскликнул:
— Да это же замечательно, товарищи! Наш первый совместный удар по врагу. Надо, черт возьми, не подкачать!
— Будем стараться, — ответил Шевченко. — А пока — все внимание организации встречи самолета. Без самолета и обещанного груза в этой обстановке мы как птица без крыльев.
После небольшого обмена мнениями было решено еще засветло отправиться на лесную поляну, с легкой руки какого-то остряка названную «аэропортом», чтобы еще раз уточнить места расположения костров, заранее расставить наблюдателей за сброшенными грузами, заготовить побольше сухих дров, возможно, часть их позаимствовать у колхозников.
Начальник штаба, на которого возлагалась работа по встрече самолета, попросил разрешения сразу же убыть со своей командой к «аэропорту».
— Что так рано? — спросил Шевченко. — Ведь до поляны от нас не более трех километров. Долго придется быть на морозе. Замерзнете ведь.
— Деревня рядом, — ответил Ергин, — с наступлением темноты, если не возражаете, можно будет погреться у колхозников.