— Так уж и без охраны, — подначивал другой балагур. — Поди-ка, оставь такую одну, без присмотра. В тылу, брат, тоже есть хваты, будь здоров. Там и дед Тарас с дубинкой караулит и маманя глаз с нее не спускает. Да плюс в будке барбос на страже… Шалишь, брат. Туда и сам бес не проскочит. Зорко берегут невесту для товарища Махоркина. Он у нас видный человек. Герой…
Махоркин слышал все это. Он был неподалеку от огня, только ему близко места не хватило, пришлось сесть чуть в сторонке, на пенек. Вступать в шутливую перепалку ему что-то сегодня никак не хотелось. К тому же слова «он у нас видный человек» больно царапнули душу. Уже подначивать начинают, намекают, что кроме трепа толку от него не жди. Ишь ты: «видный человек», «герой». Десять дней в тылу немцев, а ничего особенного совершить и не удалось. А от него этого ждали. Как же «видный человек», первый трепач в отряде. Нет, не везет да и только…
И вспомнились ему проводы в армию. Мать, конечно, плачет — заливается в три ручья, отец покряхтывает да украдкой вытирает глаза. А дед Еремей — тот как петушок клюнувший, бородкой трясет, гудит, как шмель: «Не посрами, говорит, махоркинский род. У нас, говорит, все мужики ухорезы. Я, говорит, вон к бабке твоей с двумя Георгиями пришел. Куда ей супротив меня устоять было — кавалер! И ты, говорит, какую-никакую награду, а заслужи». Вот так-то… А ты? Уже и вышучивают тебя…
И невдомек было Махоркину подумать, что даже само его пребывание во вражеском тылу, не говоря об участии в боевых действиях отряда, уже является подвигом. Скажи ему кто это, рассмеялся бы в ответ боец: «Подумаешь — подвиг! Один я такой, что ли?! Вот часового снять, склад рвануть, «языка» взять — это дело для стоящего мужика. А в гурте ходить каждый может…»
Разговор у костра, как на ветру дым. То туда повернет, то сюда. Начали было о Махоркине, а он не отозвался и тут же о нем забыли. О другом повели речь — о шашлыках и жареных курах, молочных поросятах с хренком. Однако этот разговор тут же кто-то сердитым голосом заглушил. Нечего, дескать, такими рассказами аппетит дразнить. И верно, нечего. Сухарик бы ржаной сжевать да кружкой крутого кипяточка запить — это по существу бы.
Об одежде фрицев повели речь. Кто-то даже чуть ли не пожалел солдат противника:
— Как же это фюрер тот — совсем дурак, что ли, — двинул в Россию армию в легоньких шинелишках и мундирчиках, ветром подбитых. Интересно, на что он надеялся?
— Как на что? На блицкриг — на окончание войны до наступления зимы.
— И не только на это.
— А на что же еще?
— Знамо на что. Если придется воевать зимой, фашист рассчитывал на овчинную шубу твоей невесты. Снял бы с ее плеч и потопал дальше на Урал.
— А кляп в горле он не хотел?
— То-то и оно, не хотел и не думал, что так будет. Сказывают, в одном селе под Москвой молодайка, с какой фашист шубу снял и надсмеялся над ней, целую их шайку в избе спалила.
За разговорами время шло незаметно. К костру, где к разведчикам подсел комиссар, подошел Ергин. Отозвал Огнивцева в сторону, вполголоса проговорил:
— Товарищ комиссар. Через несколько минут должен появиться наш транспортник.
— Ну что ж… встретим.
— А вдруг да не прилетит. Ведь мы у фронта не одни.
— Не думаю. Мы сейчас находимся на самом бойком месте. Дорога Клин — Новопетровское — единственное спасение для клинской группировки…
— Летит, летит, — вдруг радостно закричал радист, сидевший у костра рядом с Кожевниковым.
Все притихли, вслушиваясь и всматриваясь в звездное небо. Но вокруг царила тишина. Только тихонько потрескивали в костерке догорающие сучья.
— Зря, паря, панику поднимаешь, — упрекнул кто-то радиста. — Ишь ты какой нашелся — он слышит, а мы все глухие, да?
— А я слышу, и все тут, — настаивал радист.
— Тихо, видно, и в самом деле летит, — сказал Кожевников. — Мы не слышим, а он слышит, может быть, не хуже звукоуловителя. Я его потому и взял с собой, чтоб упредил заранее.
— Если летит, то скоро появится над нами, — сказал Огнивцев. — Федор Николаевич, приготовьте сигнальные ракеты.
— А они у меня всегда в полной готовности.
— Ну, тогда порядок.
— Интересно, с какой стороны прилетит-то?
— Конечно же, с востока, со стороны Москвы.
— А вот и нет. Мы находимся близко от линии фронта, а самолет не может лететь на небольшой высоте через линию фронта. Его могут легко сбить. Он обязательно появится с запада, со стороны Лотошино.
— Какая разница, с какой стороны. Лишь бы прилетел.
Но вот отчетливо послышался натужный гул моторов и над поляной с запада появился самолет. В воздух взвились зеленые ракеты — сигналы взаимного опознавания: «Мы свои».