— Да на что нам ихний Берлин. Отгоним гадов до границы, и делу конец.
— Там видно будет, война покажет…
— А я, братцы, зайчатинки сейчас бы отведал, — вернул разговор к старой теме рядовой Катаев. — Эх, и люблю я, мужики, зайчатинку. У себя, в Сибири, я почти каждый зимний день по зайцу приносил.
— Судить тебя надо, — подбросил сержант Карпов.
— Это за что же?
— Да за то, что всю Сибирь без зайцев оставил.
— Правду говорю. Зайцев у нас тьма-тьмущая.
— Это как же ты на них охотился: с собакой или петли на тропах ставил?
— Всяко бывало. Один раз даже руками одного сцапал. Лег у тропки и схватил, ей-бо…
Сержант Карпов снова поддел расхваставшегося сибиряка:
— Спасибо, дорогой, за откровенность. Вот теперь-то мы точно узнали, отчего это вдруг в Сибири зимы потеплели. Оказывается, их отогрел своим брюхом наш боевой товарищ Катаев. Зайца ведь враз руками не поймать. Поди, всю ночь лежать надо…
Один из бойцов принес к костру два аккуратных сухих полена. На него тут же неодобрительно зашумели — зачем взял из крестьянской заготовки, что тебе в лесу дров мало?!
— Разве я сам не понимаю, что к чему, — обиженно ответил боец. — Там от укладки всего-то и осталась одна охапка. Что я вам, фашист какой — у своих брать. Хозяин их небось вот так, как мы, воюет.
Сидевший все время молча усатый боец вдруг заговорил тоже:
— Нет, не напрасно все же вы разговор о сале повели, — сказал он. — Нутром его дух чую.
— Ну, ты даешь, — удивленно произнес Махоркин. — Я и то забыл, что мне одна хозяюшка подбросила…
Он развязал вещмешок и извлек из него кусище белого, замерзшего на морозе сала, с прилипшей к нему крупной солью.
— Навались у кого сухари завелись! — сказал Махоркин и грустно добавил: — Поганые, видать, у меня дела. Надо же — после ранения кумпол мало что болит до смерти, так еще и в памяти ничего не держит.
— Э, брат, заливай больше… Берег, видно, для престольного праздника… И молодец, что забыл, а то бы давно уж съели, — раздались веселые голоса.
Махоркин, не обращая внимания на подначки, сосредоточенно кромсал сало трофейным кинжалом. Отпилил половину, подозвал молодого бойца, сунул ему кусок в руку:
— Снеси для раненых.
Оставшееся сало разделил на тонкие ломтики, раздал товарищам, присовокупив:
— Не глотать разом, как гусаки. Ты его как эту, ну как конфету употребляй. Самая в нем сила… для мужика.
— Ты, надо полагать, большой знаток в этих делах, — поддел Махоркина рядовой Сотников. — Вот и поделился бы опытом, тем более, что в прошлый раз остановился на этом самом… интересном месте.
— Слушай, в самом деле, вали дальше… Не томи понапрасну… Спой, светик, не стыдись, — раздались голоса.
Махоркин исподтишка бросил взгляд на товарищей. Здорово измотались ребята. Многие осунулись, вроде постарели даже. Да и есть от чего. Устали все до чертиков, да и тоска одолевает. В последнем-то бою на шоссе — каких ребят потеряли! В тот, прошлый раз, когда рассказывал про тещино хлебосольство, рядом с Махоркиным сержант Петров сидел и улыбался всем лицом, открытым, добрым. Он и по плечу похлопал, когда кончилась первая махоркинская байка. «Гвоздь ты, парень, — говорит, — крепко закрутил. Буду ждать конца». И не дождался. Похоронили его в подмосковной святой земле без громкого салюта и прощальных речей. Кинули только ребята по горсти земли на укрывшую его на веки вечные плащ-палатку. За несколько дней до того так же похоронили и сержанта Воеводина. Вот такие-то дела!
Но нельзя долго жить под гнетом тяжких мыслей. Очень вредно и для тела, и для души…
Так думал Махоркин, превозмогая накатывающую головную боль и настраиваясь на веселый рассказ, продолжать который, если начистоту, ему вовсе не хотелось.
— Ну, скоро-ты, — поторопил кто-то нетерпеливый.
Его поддержали:
— Давай, друже! Пора!.. Заждались!.. Извел проволочками, как бюрократ…
От слов этих Махоркин расцвел. В лукавых глазах блеснули бесенята:
— Давно бы рассказал, да вот забыл, на чем остановился, — поскреб он за ухом.
— Не темни, — толкнул его локтем усатый лыжник и поспешил напомнить: — Ну очнулся ты на пуховиках, глядь, а рядом с тобой Ася.
— Если бы Ася, — горестно начал Махоркин, — а тут продрал глаза и вижу у постели, где я среди девичьих подушек будто убитый спал, стоит огромный детина, смотрит на меня, как товарищ сержант Петров на фрица, и рукава засучивает. В зубах у него папироса и он ее во рту из угла в угол катает: «Так, так, — говорит. — Здорово, голубок, растак, дескать, твою и разэтак и прочие некультурные слова. Ловко устроился. Не оперился еще, материнское молоко с губ не вытер, а уже в девичью постель забрался. У тебя что, сопляк паршивый, уже удостоверение о регистрации брака в ЗАГСе имеется?»