— И это ведь не маскарад, я имею в виду ваши костюмы? Сколько лет этой картине?
— Это 1713 год от Рождества Христова.
Я обомлела, Карлайл совсем не изменился. Он видимо понял мои мысли, поэтому сказал:
— Мы не стареем, и мы почти бессмертны.
— Почти?
— Да, сами мы не умираем, а убить вампира можно лишь одним способом.
— Осиновый кол в сердце? — вспомнила я легенды.
Карлайл рассмеялся.
— Это байки, — сказал он, но не стал вдаваться в тему, а я не стала любопытствовать, интуитивно чувствуя, что в моем нынешнем положении такое любопытство может и испугать этих милых люд… вампиров, и без того проявивших ко мне столько доброты.
— А про солнечный свет тоже байки? — спросила я, вдруг вспомнив, что сейчас день, а все младшие Каллены уехали в школу и Карлайл тоже спешит на работу.
— Да, нам он не страшен, но может нас выдать. А как ты уже знаешь, наш вид тщательно скрывает сам факт своего существования.
— Как именно он может вас выдать? — я не смогла скрыть любопытства.
— Сама скоро увидишь, — заинтриговал меня доктор Каллен.
***
Выйдя из кабинета Карлайла и спускаясь в холл, я увидела Эдварда, сидящего за роялем. Мое сердце ёкнуло и явно ускорило свой сонный ход. Потерянным взглядом Эдвард смотрел на клавиши, его левая рука, казалось, хотела взять аккорд, но передумала и застыла в воздухе. Мое появление вывело его из задумчивости, он улыбнулся мне такой прекрасной и такой грустной улыбкой, а затем встал и, непроизвольно проведя рукой по своим непослушным волосам, похоже, не знал, что делать дальше.
— Ты уже вернулся из школы? — спросила я.
— Я не пошел, решил остаться дома, — просто ответил он.
— Ты играешь? — поинтересовалась я, указав взглядом на великолепный старинный рояль.
— Вроде того, — ответил Эдвард.
— Сыграй мне, пожалуйста, — попросила я.
После секундного колебания он порывисто сел за рояль и заиграл. О, играл он божественно. Сначала мелодия лилась тихо и печально, словно лаская и убаюкивая, затем постепенно становилась все напряженнее, тревожнее и настойчивее, и наконец, достигнув пика, резко оборвалась. Его руки все еще покоились на клавишах, я подошла, села рядом, взяла его прохладную гладкую руку и прижала к своей щеке. Я почти физически ощущала все, что творилось у него в душе: смятение, боль, тоска. Но, повернув ко мне голову, он снова грустно улыбнулся.
— Спасибо, Эдвард, это было чудесно. И спасибо за мое спасение, — прошептала я.
Улыбка стала сходить с его лица, сменившись горечью, он мягко высвободил свою руку из моей.
— Айрин, это не спасение, я не смог спасти тебя, твою человеческую жизнь. Так что не благодари меня, — произнес он упавшим голосом.
— Неправда, я все еще жива и благодарна тебе за это. И хотя, возможно, я многого о новой себе еще не знаю, но мне нравится моя новая жизнь.
— Утешает лишь то, что ты не стала полностью такой как мы, но мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с нашим чудовищным миром, населенным бездушными монстрами вроде нас, — казалось, не слушая меня, продолжал Эдвард. Кажется, он слышал наш с Карлайлом разговор.
— Вы не бездушные, это я точно знаю, — с жаром прервала я его. — Ты уж поверь тому, кто все последние месяцы занимался тем, что старался облагородить смерть и придать подобие жизни телам, безвозвратно покинутым душами. Но даже в них я видела больше души, чем в некоторых живых людях. Ваши души прекрасны, просто они заключены в другую оболочку, отличную от человеческой. Кстати, и моя тоже.
Он ничего не ответил, видимо, не желая спорить со мной.
— И еще я рада, что вы все вошли в мою жизнь, — смущенно добавила я.
Я действительно была рада. Да что там рада, счастлива. После стольких лет одиночества и безысходности в обычном человеческом мире я словно попала в сказку, в загадочный мир, пусть и населенный чудовищными существами, но полный для меня жизни и нового смысла. Ведь, кажется, в нем я встретила свою вторую половинку… Это прозрение меня ошарашило. Так вот какое смутное и неосознанное чувство неотступно преследовало меня все время с самой первой нашей встречи с Эдвардом. Стоило мне подумать о нем или взглянуть на него, и в моей душе все переворачивалось от какого-то невыразимого чувства узнаваемости и родства.