Наконец я обрела потерянное равновесие и повела плечами, желая поскорее освободиться от рук и взгляда дампира. И тут взгляд синеглазого упал мне на грудь. По его лицу пробежала тень. Что-то неуловимо изменилось. Теперь он не улыбался, его губы приоткрылись в изумлении. Он резко отпустил меня, что снова чуть не лишило меня устойчивости, а затем протянул чуть дрожащую руку и схватил пальцами кулон, который раньше был спрятан у меня под блузкой, но теперь выпал из-под нее и раскачивался на шее на тонкой цепочке.
— Откуда у тебя это? — удерживая кулон в ладони, проговорил он.
Хотя его голос звучал почти бесстрастно, но все же я уловила в нем скрытое волнение.
— От бабушки, это семейная реликвия, — проговорила я, удивляясь тому, что причиной столь резкой перемены настроения дампира стал мой кулон. Почему он так заинтересовал его?
Казалось, мои слова ошеломили дампира. Кулон выпал из его руки, словно обжег ему пальцы.
Он резко развернулся и покинул комнату, ничего больше не сказав.
***
Я сидела на полу в полутьме тюремной камеры и раздумывала над случившимся, когда яркий свет вновь осветил ее, и в проеме вновь распахнувшейся двери появились несколько фигур в черных плащах. Они буквально вплыли в комнату. Я успела заметить троих величественных древних вампиров, за спинами которых шли их верные телохранители, одной из них была женщина. Сала среди них не было. Но был кое-кто другой… Я отшатнулась, увидев его глаза с кроваво-красной радужкой. Это был Эдвард. Меня всю передернуло, когда он смерил меня с ног до головы оценивающим взглядом холодных и совершенно чужих глаз. Боже, что они с ним сделали? Зачем он здесь?
Отделившийся от процессии крупный, похожий на глыбу стальных мышц вампир, которого, кажется, звали Феликсом, подошел и повязал мне глаза черной непроницаемой повязкой, которая спасла меня от взгляда, от которого все внутри холодело, но в то же время лишила возможности разглядеть высоких гостей, почтивших наконец меня своим присутствием.
Когда вампир отошел от меня, на несколько долгих и мучительных минут в комнате воцарилось гробовое молчание, в продолжение которого единственным звуком в моих ушах отдавалось бешеное биение собственного сердца. Затем раздался визгливый и истеричный голос одного из мужчин:
— Это же она… вы говорили, что это другая, но это…
Но его резко осадил другой мужской голос, глубокий и спокойный:
— Брат, прошло почти пять столетий, не будем делать поспешных выводов. Феликс, сними повязку.
— Но, господин, это нежелательно... — возразил еще один мужской голос.
— Сними, — тон властителя не терпел возражений.
Громила снова подошел ко мне и снял повязку с глаз. Я прищурилась от яркого света, но глаза быстро к нему привыкли. А вот привыкнуть к тому, что я видела, было сложнее. Меня все еще трясла мелкая дрожь. Стараясь больше не смотреть в сторону Эдварда, я оглядела присутствующих. Мужчина с черными как смоль волосами до плеч и тонкой, почти полупрозрачной бледной кожей пристально разглядывал меня своими матово-рубиновыми глазами. В них плясали огоньки любопытства и даже азарта. Двое других старейшин, с такой же полупрозрачной и белой как мел кожей, также изучающе смотрели на меня: один — снисходительно и без особого интереса, второй — с нескрываемой ненавистью.
— Черт возьми, Аро, у нее глаза зеленые… — истеричный голос принадлежал седовласому вампиру, злобно смотревшему на меня из-под белесых бровей.
— Вот именно, брат, зеленые. И это не линзы. Кстати, и волосы натуральные, — ответил обладатель глубокого голоса, которого назвали Аро. — Это не она. Все полученные мною сведения также говорят об этом.
— Но ее лицо… один в один… неважно сколько столетий прошло, я не могу ошибиться.
— Ты и не ошибаешься, она почти точная копия той, но только копия, — заметил властитель Вольтерры. — Эта юная особа еще месяц назад была лишь человеком.
Седовласый гневно сверкнул глазами.
Неужели он говорили о той самой, первой ангелице? Из их диалога выходило, что я была насколько похожа на нее, что седовласый решил, что я - это она. И только цвет моих глаз убедил его в обратном.