Я много рисовала. На всех моих рисунках был Эдвард, тот Эдвард, которого я знала и любила, его теплые медового цвета глаза, его удивительно красивое, одухотворенное лицо с безупречными чертами, родная чуть кривоватая улыбка, идеальный профиль. Рисуя его, я в каждом штрихе, в каждой черточке изливала свою тоску по нему. Он все так же молчал.
Два раза в день мне приносили еду: большой бокал крови. По утрам меня навещал дампир. Он измерял мне давление, брал у меня кровь. Теперь он казался бесстрастным, почти не улыбался и не пытался заводить беседу. Я тоже не особо стремилась к общению с ним. Меня переполняла злость на него, и однажды после его ухода я сама не поняла как это произошло, но вдруг моя рука сама потянулась к листу и стала писать его портрет. Прожигающие, полные гнева глаза, густые брови, грозно сходящиеся к прорезающей лоб вертикальной складке, плотно сжатые губы. Я остервенело водила карандашом по бумаге, мне хотелось выместить на нем всю свою злость, гнев, отчаяние, боль. Наконец, не выдержав переполнявших меня эмоций, я отшвырнула карандаш, вырвала лист из тетради и, скомкав, бросила его на пол.
Выплеснув все на бумагу, я вдруг почувствовала, что моя злость как будто иссякла, вся выветрилась, теперь ее место заняла полная апатия. Я перестала замечать мир вокруг: деревья, птичьи трели, солнце — все это меня теперь совсем не радовало.
Однако мое тело жило своей собственной новой жизнью, оно с каждым днем менялось: живот стал постепенно округляться, грудь набухла и стала болезненной, а кожа — чувствительной. И вот в один из дней я вдруг почувствовала легкое шевеление, а затем почти невесомый толчок в живот. Охваченная волнением, я замерла, не веря в реальность происходящего и ожидая нового движения. Все случилось так быстро, что я уже не была уверена в том, что это мне не показалось. Когда же спустя долгую минуту наконец последовал еще один легкий толчок, я изумленно прошептала:
— Боже, малыш, это ты.
***
Дни проходили за днями, и каждый день был похож на предыдущий: я принимала пищу, гуляла, читала, рисовала, плакала, страдала и безответно звала Эдварда. Лишь одно скрашивало мои дни — мой малыш рос во мне и все сильнее и чаще пинался, заставляя меня улыбаться счастливой улыбкой и забывать обо всех невзгодах, о том, что его папа больше не с нами и что он так и не откликнулся на мой зов. Но это были лишь короткие мгновения счастья, лишь островки радости в море печали. За ними вновь неизменно приходили сильная тревога и отчаяние. Малыш слишком быстро рос, он не должен родиться здесь, в этом логове коварных и подлых вурдалаков, тянущих к нему свои щупальца. Но сбежать одной, оставив здесь Эдварда, я все еще не решалась. Я все еще надеялась, хотя надежда стремительно таяла и испарялась.
Но однажды, когда надежды почти не осталось, я услышала в мыслях любимый голос:
«Кто это?»
От неожиданности я подскочила на постели.
«Эдвард, это я, Айрин», — взволнованно ответила я.
«Айрин?.. Я не знаю, кто вы. И как вы читаете мои мысли?» — его голос выражал неподдельное удивление.
«Эдвард, неужели ты совсем меня не помнишь?» — отчаянно взывала я к нему.
«Н-нет… простите, но я вас не помню. — теперь его голос звучал растерянно. — Пожалуйста, прекратите это».
«Эдвард, я люблю тебя, пожалуйста, давай встретимся, я все тебе расскажу, помогу вспомнить», — взмолилась я, боясь, что он перестанет мне отвечать.
Воцарилось молчание. Я мысленно молила Бога о том, чтобы он согласился, только бы не отказал.
«Эдвард, прошу, дай мне шанс».
Дрожа от волнения, я ждала ответа. Наконец, спустя секунды, показавшиеся мне вечностью, он ответил:
«Хорошо, я согласен... Где?»
Я возликовала в душе.
«Прошу, будь ровно в полночь на площади, у башни с часами».
«Я буду там», — ответил он спокойным голосом.
-----
В качестве названия главы взята часть строчки «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу» из поэмы «Божественная комедия» Данте.
* «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — заключительная фраза текста над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери.
Глава 67. Память сердца
Разум забывает ненужное, а сердце — нетронувшее. Но ни разум, ни сердце никогда не забудут того, что попало в них и «проросло».
Аневито Кем
Эдвард
Моя новая жизнь меня в целом устраивала. Она бы устраивала меня и в деталях, если бы не одно но… Я не помнил своей прежней жизни. Вернее, я помнил все или почти все из того, чем успел овладеть за сотню лет своего существования, я не утратил приобретенных знаний и навыков, накопленного опыта, в моей памяти сохранились воспоминания о моих поступках, переживаниях, прежних взглядах, многие из которых я теперь не разделял, как, например, взгляды на ценность человеческой жизни и стремление во что бы то ни стало противиться своей монструозной природе, отрицая ее. В моей новой жизни я больше не пытался подавить в себе монстра, не считал чем-то постыдным пить человеческую кровь. Да я монстр, такова моя сущность, и незачем ее стыдиться. Но я не помнил, с кем провел целый век, была ли у меня семья. Казалось, я всегда был один, и все же меня иногда посещало какое-то чувство образовавшейся пустоты. Элис казалась мне знакомой незнакомкой. Кем она была мне раньше, я не помнил, впрочем, как и она. Возможно, мы были просто друзьями, наши пути в жизни однажды пересеклись. Мы испытывали схожие чувства, я читал это у нее в мыслях.