должно быть, железным кастетом.
Он зашатался… выровнялся, шагнул к оврагу… опять зашатался… хватаясь за ветви, выпрямился, оступился и, цепляясь за колючки, покатился под откос в овраг.
…Очнулся он не сразу. Голова ныла. Лоб был мокрый –
очевидно, в крови. Где-то рядом журчал ручей, Но луна скрылась, и пробраться через колючки к воде он не сумел.
Кое-как выбрался он наверх и задами пошел к дому.
Через огород он вышел к себе во двор. Дома еще не спали. Он торкнулся – дверь была заперта. Он подошел к окошку: в избе сидели Василий, Серафима и ее отец –
старик Николай. Говорили, очевидно, о нем – Бумбараше, –
об избе, о костюме и о лошади…
– Добрые люди! – говорила Серафима. – Да разве же мы виноваты? У нас бумага.
– Печку растопить этой бумагой! А он скажет: «Вынь деньги да положь!» А где их возьмешь, деньги? Продали, прожили…
– Господи, вот принесла нелегкая! Ему что – он один.
Куда хочешь пошел да нанялся. Хоть бы ты чего-нибудь, папанька, сказал, а то сидит бороду чешет! Вино для людей поставили – ан, старый сыч, и навалился, и навалился!
Бумбараш постучал в окно. Разговор разом оборвался.
Выскочила Серафима.
– Дай-ка мне воды умыться, – не выходя на свет, попросил Бумбараш.
– Ты заходи в избу, там умоешься.
– Дай, говорю, сюда! И захвати полотенце, – настойчиво повторил Бумбараш.
– Давай полью! – сердито сказала Серафима, вынося полотенце и ковшик. – Да куда ты прячешься? Подайся к свету… Батюшки! – тихо вскрикнула она, рассмотрев на лбу Бумбараша струйку запекшейся крови. – Семен, кто это тебя? – И, вдруг догадавшись, она спросила: – Ты у нее был? Гаврилка?..
– Серафима, – сказал Бумбараш, – я под окном все слышал… Вы с братом будете ко мне хороши, и я к вам хорош… буду. Смотрите, чтоб никому ни слова!. Кинь мне что-нибудь на сеновале. Я там лягу.
– Да зайди хоть в избу!
– Не надо, – заматывая голову полотенцем, отказался
Бумбараш. – А отцу скажи – захмелел, мол, Семен и на сеновал спать пошел. А больше смотри ничего…
На следующий день Бумбараш с сеновала не слазил.
Если бы Гаврилка Полувалов увидел его голову, то сразу догадался бы, кто это был вчера в саду, и тогда Вареньке пришлось бы плохо.
Бумбараш решил отлежаться, а наутро чуть свет уйти в
Россошанск и там переждать с недельку у дяди, который был жестянщиком.
Несколько раз с новостями прибегала на сеновал Серафима.
– Полувалов к окошку подходил, – сообщила она. –
Тебя спрашивал. «Он, говорю, на хутор к крестной пошел». – «Домой вечор от меня он не пьяный воротился?» –
«Да нет, говорю, как будто бы в себе. Поиграл на Васькиной балалайке да и спать лег».
А на селе, Семен, что-то неспокойно. Охранники шмыгают туда-сюда. Люди болтают, будто приказ вышел –
охраны больше не нужно и винтовки сдать на станцию. А
Гаврилка будто бумагу эту скрывает. Кто их знает? Может быть, и враки? Разве теперь разберешь…
После обеда Серафима появилась опять:
– Варьку у колодца встретила. Вдвоем мы были.
Больше никого. Вытянула она ведро да будто невзначай опрокинула. «Набирай, говорит, я передохну». А сама стоит и смотрит и, видать, мучается, а спросить боится… Я
ей говорю: «Ты, Варвара, от меня не прячься… Семен дома. На сеновале лежит». У ней, видать, дух захватило. «А
что так?» – «Да голова у него малость побита и на лбу ссадина. Тебя выдать боится». – «Серафима! – шепчет она, а сама чуть не в слезы. – Христом богом тебя молю: скажи ты ему, чтобы схоронился он отсюда подальше. Вижу я, что к худому идет дело».
Тут она замолчала, ведро из колодца тянет. Руки, вижу, дрожат, а сама бормочет: «Пусть Семен Яшке Курнакову скажет: беги, мол, и ты, а то беда будет…»
А что за беда, я так и недослышала. Схватила Варька ведра да домой, чуть не бегом.
К вечеру Серафима рассказывала:
– Яшка Курнаков приходил. Тебя ищет. Я ему говорю:
«Дома нету, кажись, в рощу, на пасеку к крестному, пошел.
Не знаю – вернется, не знаю – там заночует… Яшка, – говорю ему, – ты берегись. Люди думают, как бы тебе от
Гаврилки плохо не было».
Как плюнет он на землю, сам озирается, а руку из кармана не вынимает. «Ой, думаю, в кармане у тебя не семечки…»
– Яшке сказаться надо было, – подосадовал Бумбараш. – Если еще придет, ты его сюда пошли.
– А кто тебя знает! Говорил – молчи, я всех и отваживаю. Оставь ты, Семен, не путайся с ними!. Я вот ему, паршивцу, я вот ему, негоднику! – зашипела вдруг Серафима, увидав через щель крыши, что пузатый Мишка поймал серого утенка и ловчится засунуть его в мыльное корыто. – И этот тебя весь день тоже ищет, – тихонько рассмеялась Серафима. – «Где дядька? Дядька, говорит, богатый, с сахаром». Ты будешь уходить, Семен, оставь сахару сколько ни то. Сладкого-то у них давно и в помине нету.