Жалко, не удалось покончить с собой. В горячке боя он забыл вложить в револьвер новую обойму и упал не от собственной пули, а от удара бандита.
Овода охватила тревога за брата. Где он? Жив ли?
Может быть, и он в плену? Тогда их обоих ждет лютая пытка и смерть на виселице.
Овод содрогнулся. Он хорошо понимал, что ему предстоят такие страшные муки, каких, быть может, не знал и действительный Овод, прекрасный образ которого встал теперь перед ним. Да, он постарается умереть так же мужественно, без слез и мольбы о пощаде. Ведь он умирает за
Советскую власть, за ту власть, которая принесет свободу и счастье всем беднякам его милой Родины… И Мишке, и
Ю-ю… Если они еще живы.
Вдруг огромная лягушка прыгнула на голые ноги
Овода. Он испуганно метнулся в сторону и, пронзенный с головы до ног мучительной болью, снова потерял сознание.
Очнувшись, Овод снова не мог понять, что же еще случилось? Может быть, это сон? А может быть, это…
свобода? Весь забинтованный и отмытый от крови, он лежал на чистой постели в белой уютной комнатке. Как вестник жизни и счастья, светлый луч утреннего солнца падал из маленького окна на глиняный пол. Ну, конечно, это свобода. Он у своих.
Открылась дверь. В комнату вошла высокая стройная девушка и ласково склонилась над Оводом:
– Не хочешь ли пить, солдатик? – спросила она, подавая кружку с холодной водой.
Дрожащими губами Овод жадно припал к кружке, чувствуя, как вместе с водой в его тело вливаются новые силы.
– Где я? – еле слышно спросил он, словно боясь спугнуть чудесное видение.
– Ты у друга, – так же тихо ответила девушка, глядя на
Овода теплыми карими глазами. – Но дальше не спрашивай: я не в силах помочь тебе…
Только теперь Овод услышал уже знакомый ему странный рокот за окном: значит, он находится в том же месте и в тех же руках.
Вдруг дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился сам батька Махно в сопровождении одноглазого бандита.
Злой, тусклый глаз палача заставил Овода содрогнуться: он вдруг ясно понял, что его раны перевязаны лишь для того, чтобы возвратить его к жизни на новые муки, а может быть, и на смерть.
– Прошу оставить нас, красавица, – вежливо поклонившись девушке, сказал Махно.
Бросив тоскливый взгляд в сторону Овода, девушка молча вышла.
Атаман сел на широкую дубовую скамью около Овода и молча оглядел его с головы до пят: так смотрит сытый кот на пойманную мышь.
Сняв с плеча кожаную сумку, одноглазый бросил ее в угол и молча встал у двери.
В сумке что-то зазвенело…
– Итак, – зловеще спокойным тоном начал Махно, – с кем я имею удовольствие разговаривать? Надо полагать, не с Мельниченко?
– Нет, я дочь бедняка-крестьянина из села Яблонного, которое сожгла ваша банда, – просто ответила девушка, решив выдержать испытание до конца.
Махно, словно ужаленный, вскочил на ноги:
– Как!? Ты… ты… девчонка?! И ты осмелилась проникнуть в мой штаб? А знаешь ли ты, что ждет тебя за шпионаж?
– Пытка и смерть, – спокойно ответила Дуняша.
– Ты не ошиблась, гадюка. У нашего одноглазого дьявола давно уже не было работы.
Дуняша невольно глянула на палача. Отвратительно ухмыляясь, он сидел на корточках и корявыми, как клешни, руками рылся в кожаной сумке. Его сверлящий глаз тускло поблескивал. У Дуняши упало сердце. Но она тотчас взяла себя в руки и отвернулась к стене.
– Ну, так вот что, подлая девчонка, – снова заговорил
Махно, хватая Овода за волосы и поворачивая лицом к себе. – Если ты хочешь быть повешенной сразу без особых хлопот и неприятностей, сейчас же сообщи нам, куда делись украденные тобой бумаги и тот мальчишка, который был вместе с тобой.
– Как? – вскричала девушка. – Следопыт бежал?!
Дуняша ликовала: Мишка жив, на свободе!. Теперь она готова на любые муки…
Услышав ненавистное имя Следопыта, Махно понял, что его бандиты упустили самого главного врага шайки. Он задрожал от ярости:
– Отвечай, звереныш, иначе из твоей спины вырежут кожу для моих сапог!
– Да что ж тут отвечать! – воскликнула девушка. –
Ваши бумаги в надежных руках, а где теперь Следопыт, спроси у ветра в поле…
Лицо Махно позеленело.
– А… ты еще смеешься, змея! Эй, кривой черт, поучи-ка ее, как надо отвечать атаману… Только смотри не зарежь насмерть, а то сам угодишь в Черную балку.