– Я редко просыпаюсь раньше полудня, – неловко пробормотал юнец.
– Вам бы следовало иногда просыпаться на рассвете, – мягко предложил Бевьер. – В конце концов, истинный художник должен уметь жертвовать собой ради искусства.
– Прошу прощения, – резко сказал кудрявый поэт, – я должен удалиться. – Он едва заметно поклонился и поспешно бежал с униженным выражением на лице, сменившим ненадолго его привычную маску презрения.
– Это было жестоко, Бевьер, – упрекнул Спархок, – и вдобавок еще ты говорил от моего имени. Правда, должен признать, что у тебя несомненный литературный талант.
– Зато я добился желанного эффекта, Спархок. Если бы этот напыщенный молодой осел еще хоть что-то ляпнул свысока, я бы свернул ему шею. Две с лишним сотни виршей в оде к голубому цвету? Что за осел!
– В следующий раз, когда он наскучит тебе болтовней о голубом цвете, опиши ему Беллиом. Бевьер содрогнулся.
– Нет, Спархок, только не я. У меня от одной мысли о Беллиоме кровь стынет в жилах.
Спархок рассмеялся и, отойдя к окну, стал смотреть на дождь, хлещущий по стеклам.
К нему подошла Даная и взяла его за руку.
– Отец, неужели нам обязательно оставаться здесь на ночь? – тихо спросила она. – Меня уже тошнит от этих людей.
– Нам нужно укрыться от дождя, Даная.
– Если это все, что тебя беспокоит, я могу прекратить дождь. Если одна из этих омерзительных женщин еще раз начнет сюсюкать со мной, я превращу ее в жабу.
– У меня есть идея получше. – Спархок наклонился и взял ее на руки. – Притворись спящей, – посоветовал он.
Даная тотчас обмякла и повисла в его руках, точно сломанная кукла.
– Ты переигрываешь, – шепнул он. Отойдя в дальний угол залы, он уложил ее на диван и бережно укрыл дорожным плащом.
– И не храпи, – посоветовал он. – Ты для этого еще слишком молода.
Принцесса невинно взглянула на него.
– Не буду, Спархок. Поди принеси мне мою кошку. – Затем ее улыбка отвердела. – Приглядись внимательнее к нашему хозяину и его семейству, отец. Я думаю, ты увидишь, какие они на самом деле.
– Что ты задумала?
– Ничего. Я просто думаю, что ты увидишь их настоящее лицо.
– Мне и так неплохо видно.
– Ну, не совсем. Они изо всех сил стараются быть вежливыми, вот и приукрашивают себя, как могут. Давай-ка глянем на правду. Весь остаток вечера они будут говорить то, что думают и чувствуют на самом деле.
– Лучше не надо.
– Ты обязан быть храбрым, Спархок, и потом, эта жуткая семейка – типичные представители астелийского дворянства. Если ты сумеешь понять их – поймешь и то, что неладно в этом королевстве. – Даная посерьезнела. – В этом доме что-то есть, Спархок, – то, что нам обязательно нужно знать.
– Что именно?
– Не знаю. Будь внимателен, отец. Нынче вечером кто-то скажет тебе нечто очень важное. А теперь принеси кошку.
Ужин, поданный им в этот вечер, оказался отвратительной стряпней, а разговоры за столом были просто ужасны. Освобожденные от сдержанности чарами Данаи, барон и его домочадцы говорили то, что в обычном случае скрывали бы изо всех сил, и их злобное, пропитанное жалостью к себе тщеславие все сильнее проявлялось под влиянием скверного вина, которое вся семейка хлестала, точно забулдыги в портовой таверне.
– Я не создана для этой варварской глуши, – слезливо исповедовалась Катина бедной Мелидире. – Уж верно Бог не желал, чтобы я незамеченной цвела так далеко от света и веселья столицы. Нас жестоко обманули, когда мой брат собирался жениться на этой ужасной женщине. Ее родители заверяли нас, что поместье принесет нам богатство и высокое положение, но дохода от него едва хватает на то, чтобы прозябать узниками в этой дыре! Никакой надежды нет, что мы когда-нибудь сможем позволить себе дом в Дарсосе. – Она уткнула лицо в ладони. – Что со мной станет? – взвыла она. – Огни, балы, орды кавалеров, толпящихся под моими дверями, привлеченных моей красотой и остроумием…