— Вперед, дави! — крикнул Любивец механику.
Машина рванулась по полю. В течение минуты с группой гитлеровцев покончено. Сбито и пламя, опасность позади.
К утру 22 марта весь немецкий гарнизон был уничтожен. Танки бригады начали вытягиваться по улице. Еще дымились сожженные хаты; во дворах, в огородах валялись трупы немецких солдат. Раненые лошади беспомощно бились в упряжке. Под конвоем понуро брели на север около двадцати пленных эсэсовцев.
Небо прояснилось, и вдруг на нем одна за другой появились черные оспинки. Они приближались. По звуку нетрудно было определить: летят «юнкерсы». Где-то сзади нас подали голос зенитки.
— Рассредоточить танки, — приказал я.
«Тридцатьчетверки» расползлись по огородам. «Юнкерсы» сделали заход с юга и один за другим устремились в пике. Бомбы беспорядочно посыпались на село. С новой силой вспыхнул пожар. Горели прошлогодние стога соломы, покрытые камышом хаты. Пламя вихрилось над оставленными немецкими машинами.
Из-за туч вынырнули два «мессершмитта». Трассы разрывных пуль потянулись к земле, застучали о броню танка. «Юнкерсы», сопровождаемые истребителями, ушли на запад.
Ремонт танка в полевых условиях.
Я открыл люк танка, высунулся наружу. Село горело, едкий дым полз по земле. Тороплюсь на окраину населенного пункта. Надо выяснить, какие потери понесла бригада. По пути встречается раненый боец. Он, прихрамывая на правую ногу, тихо идет в тыл, к санитарной машине. Кто-то ему наспех перебинтовал голову, но сквозь бинт густо проступает кровь.
Рукой дотрагиваюсь до лейтенанта Ясиновского. Он понял меня и приказал механику остановить танк. Я окликнул солдата. Он медленно повернул голову в нашу сторону, из-под бинта взглянул на меня.
— Товарищ комбриг, слушаю вас.
Солдат подошел к машине и, придерживаясь левой рукой за скобу, пытается правую руку вскинуть к забинтованной голове. Узнаю рядового Беляева, автоматчика из роты старшего лейтенанта Сидорова.
— Откуда вы появились? Вас ведь ранило в Романувке и, если не ошибаюсь, увезли в медсанбат.
— Было такое, товарищ подполковник. Только пустяковое ранение — пуля царапнула правую ногу. А сейчас осколком полоснуло. — Беляев, сокрушаясь продолжает: — Ну, ладно, подлечусь — и назад в бригаду. Свидимся еще, товарищ комбриг. И не позже, как через месяц-два. Не думайте, найду. По указателям. По надписям «хозяйство Фомичева». Так-то. — Слова автоматчика звучат убедительно и торжественно, как клятва. Он уходит, а я еще долго смотрю ему вслед. Возле сожженной избы танк остановился. Во дворе — уцелевший из самана то ли сарайчик, то ли летняя кухня. Мы с командиром танка лейтенантом Ясиновским вошли в домик. На деревянной скамейке сидела старушка. Она бросилась нас крестить, причитая:
— Нэхай вам бог поможе в бою. Швидчэ нимцив прогоняйте.
На улице вокруг танков собрались местные жители. Они тепло приветствовали красноармейцев. Женщины и девушки, одетые в национальные костюмы, спешили угостить челябинцев пирогами, молоком, вареной картошкой. Бойцы лукаво подмигивали девушкам, а те озорно переглядывались, прячась друг дружке за спину. Кто-то из солдат задорно кричит:
— А ну-ка, смуглявая, покажись. Вернусь из Берлина и, гляди-ка, обвенчаемся.
Девушки хохочут, шутка им понравилась. Они тоже кричат:
— С перьмогой вертайтесь, тоди будэ выдно.
Мы подошли к толпе. Люди расступились, затем окружили нас. Сыплются вопросы. Спрашивают, как дальше им быть. Когда создадут колхозы? Как поступить с полицаями? Я поздравил жителей с освобождением, пожелал им быстрее восстановить разрушенное колхозное хозяйство, посоветовал, не теряя времени, приступить к весенним полевым работам.
Вперед вышел давно не бритый мужчина. Из-под насупленных бровей жадно глядели черные глаза.
— Прошу, пан, мэнэ выслухаты.
— Я товарищ, а не пан, — прервал я мужчину.
На смешанном украинско-польском языке он просил совета, как ему быть. У него осталось две коровы, не заберут ли одну из них. Может, справочку ему дадут, что обе коровы действительно его.