Баталов, закрыв руками лицо, смеялся. Шпартюк хмурился, но и он не мог удержаться от улыбки.
— Ну, брат Сергей, после такой лекции я крепко подумал бы, — пошутил Баталов.
— А я и подумал,— согласился Шпартюк. — Каждый по-своему кончает самоубийством. Пускай нам хуже будет...
Валенда поднялся, прошелся по комнате.
— И хоть бы девка видная была,— продолжал он, остановившись.— Правда, габариты у нее дай боже. И щербинка в зубах. Такие на любовь лютые. А попробуй убереги ты ее. Народит тебе полный дом детей, и еще неизвестно, все ли твои.
Баталов не успел опомниться, как Шпартюк схватил Валенду за воротник, поддал коленкой в зад и толкнул его к порогу. Где-то в сенях глухо грохнула дверь, и все стихло.
Тяжело дыша, Шпартюк вернулся и устало плюхнулся на табуретку.
Баталов сдержанно улыбался.
— Ну за что ты его? Он же от всего сердца.
— Иди ты со своим сердцем. Еще раз полезет, я с ним иначе поговорю. Ясно?
— Ну и чудак же ты. На него обижаться грех.
Партизанская свадьба собрала старых и малых со всей Тычки. Шпартюк, красный как вареный рак, сидел на дубовой скамье под образами. Невеста стыдливо опускала глаза, когда пьяные солдатки и вдовушки пели двусмысленные частушки.
Гуляли до утра. Перепившись, спали вповалку, разостлав на полу несколько кулей соломы.
"А может, Сергей прав,— думал на другой день Баталов, вспоминая, как плясал вчера на свадьбе под пьяные частушки, будившие нездоровую чувственность. — Война может лишить жизни. Всего остального она никогда не остановит... Скорее, может обострить..."
— Ну что, кончилась твоя вольная волечка? Два дня даю тебе на любовь, а там погоню, как черта лысого, в засаду.
Шпартюк, лениво потягиваясь, ответил:
— Два дня во как хватит.
18
За те дни, пока Коршуков томился в застенках гестапо, Ядвися постарела, осунулась. Под глазами черным полукругом легли глубокие тени. Выщипанные брови разрослись вширь, под прямыми тонкими стрелками вырастали густые рыжеватые волосы.
День и ночь думала она о Коршукове, даже пробовала молиться, но слышанные в детстве молитвы забылись.
По привычке она топила печку, подметала комнату, потом садилась у окна, жадно вглядывалась в унылый пригорок, через который пролегала дорога из города,— ожидала Коршунова.
За этим занятием и застала ее тетка Клавдия. Всю дорогу она думала — сразу ли рассказать о Коршукове или потом, когда подготовит племянницу?
— Всё плачешь? — издалека начала тетка.
Ядвися залилась слезами, вытирала уголком платка глаза, всхлипывала. У тетки сердце зашлось от жалости.
— Не бедуй, племяннушка моя, жив он, живой.
Новость оглушила Ядвисю. Обезумевшая от радости, она взглянула на тетку, увидела в ее глазах усмешку и вдруг, широко раскинув руки, грохнулась на пол.
Тетка вылила на Ядвисю полведра воды, привела в чувство.
— Где он?
— У меня... Да не шалей, Яденька. Истосковалась ты по нем, а волноваться тебе вот как вредно.