Шла она в лагерь с тревогою в сердце, хотя заболоцкие женщины, побывавшие там в поисках родственников, говорили — бояться нечего.
Как и третьего дня, когда она ходила за оружием, лил дождь. Еще с горы Ядя увидела высокую проволочную изгородь, а за ней черно-серый клубок, перекатывавшийся по полю. Пленных не кормили, и они перекапывали место, где когда-то росла картошка, пытаясь найти хоть одну картофелину.
Возле будки, рядом с большими воротами, ходили взад и вперед часовые в рябых, зелено-черных плащах. Штатских не видно. Одной подойти к воротам было страшно.
Берегом вдоль речки Ядвися пошла к березовой роще, оттуда по кладочке перебралась на противоположную сторону. До лагеря оставалось не больше полуверсты. Его укрывал от глаз поросший ельником пригорок. Ядвися пошла напрямик.
— Куда ты? Не ходи,— испугал ее чей-то голос.
Она оглянулась — у одной из елок прятались три женщины. Ядя пошла к ним.
— В лагерь идешь или так? — спросила посиневшая от холода женщина.
— В лагерь хотела.
— Не ходи,— предупредила Ядю другая.— Там сейчас Вернер дежурит. К нему никак не подступиться. Фрицу, тому сунешь десяток яиц или масла, разрешает к изгороди подойти.
— А я только хлеб и картошку принесла,— испугалась Ядвися.
— Передам. Не важно кто передал, было бы что передать.
— Нет, мне самой нужно...
Молчавшая до этого женщина спросила:
— Тоже муж сидит?
Ядвися кивнула головой, скрывая правду.
— Вот и у меня такое же горе,— начала женщина. Рассказывала она, видимо, не впервые, потому что две другие женщины слушали невнимательно.— Сама я из-под Велешкович. Может, слышала про Василя Полуянчика. Про него на сто верст по всей округе слава шла. Гармонист он. Вот, значит, я жена его, Алена Полуянчик,
— Ты откуда будешь? — прервала Алену та, что помоложе.
— Из Тишковки, недалеко отсюда.
— Не вашему ли это председателю именье дали?
У Ядвиси замерло сердце: вот как дурная слава быстро по свету летит.
— Нашему. Только, бабоньки мои, именья ему не дали, и самого его никто не видел. Говорят, немцы его расстреляли — не хотел он окруженцев, что в лесу прячутся, выдавать. Набрехали на него немцы — мертвый за себя уж не заступится,— защищала Коршукова Ядвися.
— Вот так и моего Василя выдали. Из-за собак-полицаев в лагере сидит. Семь верст до дому не дошел. Свои подлюги арестовали.
— Зато сегодня домой поведешь,— проговорила Варвара, посиневшая от холода женщина из недалекой от "Барвиного перевоза" деревушки Ляды.
— Разве отпускают? — встрепенулась Ядвися.
— Еще и сама не верю. Обещал Фриц отпустить за две золотых. Вот и одежу принесла...
— А вы тоже за мужиками пришли? — с надеждой спросила Ядвися.
— Нет, мы так. Наши где-то далеко. Может, вот так и их чужие бабы кормят.
— Без нас, бабоньки, мужикам туго,— плаксиво говорила Алена Полуянчик.— Мы о них день и ночь думаем и слезу о подушку сушим, а они нас ни в грош не ставят. Мой бродяга, бывало, все по бабам и по гулянкам бегал. Слова не скажи, матюком обложит — "отстань, горе мое горькое!". А теперь увидел — плачет: "Аленка, родненькая".— "Что, говорю, вспомнил родненькую..."
Стоявшая рядом молодая женщина с красивым, цветущим лицом (Полина Сутей — Ядвися потом узнала ее имя) возразила:
— Не все же таковы, как твой. Я со своим Костей одно только лето миловалась. Как пошел на финскую, так шинели к не сбрасывает о плеч. Зато на всю жизнь запомнила, как он меня берег, уважал.
В лагере один за другим послышались три выстрела. Женщины оказали, что меняется караул. Они зашевелились, заволновались. Алена, взвалив на плечи узел, первая тронулась к лагерю. За ней и остальные. Ядя держалась возле Полины, ей нравилась эта чернобровая, краснощекая женщина.
Пленные знали, что старший надзиратель Фриц не такой зверь, как Вернер. Увидев женщин, боязливо вылезавших из-под елок (а их в ельнике пряталось много), пленные ринулись к проволоке. Ядвися видела, как ползут, ковыляют, лезут к изгороди серые, страшные, истощенные люди. Ее, охваченную ужасом, пронзила острая жалость к этим несчастным, измученным людям. Затуманенными от слез глазами она видела, как женщины по очереди подходят к немцам, кладут в корзины подарки. У нее ничего не было, и она стояла в стороне, прижимая к груди маленький для такого множества людей узелок с продуктами.
— Пойдем, я и за тебя рассчиталась,— позвала ее Полина.
Не сводя глаз о пленных, которые протягивали из-за проволоки руки, молча прося кусочек хлеба, Ядя приближалась к изгороди, шла возле нее, замечая только, как у всех пленных одинаково раскрываются губы: "Мне... мне... мне..."