Она стала совать в протянутые руки куски хлеба. Пленные хватали их, прятали в тряпки, которыми были закутаны. "Мне... мне... мне..." Каждому хотелось получить не один, а много, очень много таких кусков.
Вдруг в толпе она увидела худого, изможденного человека с рукой на перевязи. Он стоял в стороне, словно стеснялся просить, как другие. Время от времени он что-то говорил, и, хотя трудно было совладать с этими голодными людьми, его слушались.
— Возьмите,— Ядвися протянула ему самый большой ломоть хлеба,— а то вам ничего не останется.
Он поблагодарил и собрался было отойти. Из-под широких черных бровей зорко следили за пленными его лихорадочно возбужденные глаза. Ядвися почувствовала, что именно такой человек необходим Коршукову. Решительно окликнула его.
— Может, я вас выведу отсюда? — сказала, когда он подошел.
Человек на мгновение задумался, пронизывая Ядвисю острым испытующим взглядом.
— Вот что, выведите одного человека. Скажите, что вы его жена.
Она кивнула головой.
— Его зовут ЧабановскиЙ Александр Никифорович.
Ядя мысленно несколько раз повторила фамилию человека, которого должна была назвать мужем. Шла вдоль изгороди, ничего не замечая, усталая и безучастная ко всему на свете. Лагерь, изгородь, люди, просившие есть голодными глазами, и толпа женщин, ворота, низкое пасмурное небо — все было похоже на страшный бред.
Послышался грубый окрик немецкого часового, и люди шарахнулись от нроволоки. Женщины бросали через изгородь остатки припасов — их подбирали люди, напоминающие серые призраки.
Ядвися, ни на что не обращая внимания, шла вдоль ограды к немцам, стоявшим у ворот. Ей что-то кричали, но она не понимала, почему на нее кричат. Толстый, как соломенный куль, солдат приставил к ее груди автомат, дико вытаращив глаза, широко разинув рот. Она остановилась.
— Пан! Пан! Мой муж! Там... Муж... Мой...
Видимо, она была очень взволнована и выглядела в ту минуту такой жалкой, что немец не прогнал ее. Он подошел и что-то спросил на своем непонятном языке. Она повторяла одно и то же:
— Пан, мой муж. Там мой муж.
— Муж?.. О-о-о! Ист гут муж!
— Пан, отпустите его...
— Никс... Нельзя... Найн.— Он вертел головой, но по его глазам, по его растерянному лицу она чувствовала, что немец колеблется.
Дрожащими руками она достала золотую десятирублевку. Держа ее на ладони, подала немцу. Он взял монету, попробовал на зуб.
— Чистая, пан, без обмана. Бери, пан.
Он положил деньги в брючный карман и снова покачал головой:
— Сегодня никс, завтра...
Позади немца стояли две корзины. Толстомордый солдат брал из них яйцо за яйцом, разбивал о дужку и пил. Забрасывая голову и жмурясь от удовольствия. Она растерянно смотрела на солдата, а в голове, как смерч, проносились тревожные мысли. "Ведь завтра он забудет. Боже, что мне делать?"
Она сдвинула платок на шею и торопливо отцепила золотые сережки: маленькие звездочки с красным камешком.
Немец держал сережки на ладони. Они казались очень маленькими и яркими.
— Ганс! Ком, Ганс! — позвал он солдата.
Вдвоем они долго спорили. Потом старший — вероятно, это и был Фриц — спросил:
— Кто ест муж? Он? — и показал пальцем за ворота. Ядя только теперь увидела, что там стоит тот смуглый чернобровый человек, крторый уговаривал ее вывести из лагеря кого-то другого.
— Мой муж Чабановский.
— Ты есть Чабановский?! — крикнул человеку солдат.
— Нет, он там...
Немец что-то залопотал по-своему, и смуглый человек побежал к группе военнопленных. Вскоре оттуда появилось трое: два вели одного. Пожилой, уже седой человек прыгал на одной ноге, словно подстреленный воробей. Его голая грудь была черна от крови, голова перевязана грязной тряпкой, из-под которой дико смотрел на мир серый глаз. Его худоба поразила Ядю, может, больше, чем раны, грязь, заросшее седой бородой лицо. Когда человек подпрыгивал, чтоб шагнуть, казалось, что у него гулко лязгают кости.
— Вот он, господин офицер,— доложил смуглый, поддерживая Чабановского здоровой рукой.
Ганс захохотал и неожиданно отчетливо, почти по складам произнес:
— До-хо-дя-га!
— Доходяга, господин,— согласились за проволокой.
Солдат открыл калитку, и Чабановского вывели за ограду. Он оперся рукой о столб и тяжело дышал.
Ядвися понимала, что надо проявить радость или хоть подойти к этому незнакомому, страшному человеку, но не могла тронуться с места.