— Но нас тогда уже не будет. И мне такой суд истории ни к чему.
— Ты не прав. Люди останутся. Одни поколения живут для других. Все дело в этом.
— Ну, пусть так. Но что из этого следует?
— А вот что... Над нами, Миша, над всем народом, такая висит опасность, о которой мы пока и не догадываемся. Люди должны это понять. Иначе погибнут. Пропадут. Ну да, ошибки были, и кто-то в них виноват. Но во время пожара хозяин не поджигателя ищет, а прежде всего спасает своих детей, свой скарб.
— А пожар этот голыми руками гасить? Они-то все на машинах, в танках.
— Техники у них много, это верно. Но она ведь сама не ходит.
Они помолчали, недовольные друг другом. Холодная рассудительность Тышкевича возмутила Михася. Он жил чувствами, которые каждый день менялись, и потому не имел твердой линии поведения. Сегодня захотелось сломя голову броситься в борьбу. Назавтра словно что-то ломалось в его душе, и тогда руки опускались и Михася охватывала тоска.
Тышкевич, видимо, понял это: в молодости он сам не всегда был тверд в своих решениях. Он не осуждал, а жалел парня. Таким теперь труднее, чем старшим. На крутых поворотах они оценивают события не трезвым рассудком, а горячими чувствами. Ошибок тут не избежать.
— Ну хорошо, — продолжал Михась, — я не только разумом, но и сердцем понимаю, что фашисты враги. Я даже согласен погибнуть. Но все же ни я, ни вы не прогоним немца. А народ? Вот я начал разговаривать с ребятами — смеются. А Данила Иваненок встретил меня и говорит: "Ты, может, по своей должности скучаешь, а у мужика была бы шея, а хомут найдется, ему бояться нечего". Как это понять?
— Видишь ли, Миша, для того, чтобы люди почувствовали опасность, их надо предостеречь. С винтовкой и пулеметом воевать эффектно. Но кому-то надо готовить людей. Не легко это, и славы не дождешься. Только мы не ради славы живем. Мне, Миша, часто бывать среди людей нельзя. Могу вас подвести. А тебе придется с народом разговаривать. И не раз и не два — все время. Незаметная эта работа, но сейчас необходима. О своих сомнениях забудь, они тебе не помощники. Одно помни: фашисты лютые враги. Это и поможет тебе находить нужные слова. Ну как, согласен?
— Все я понимаю, Иван Анисимович, а только на душе погано. Могло быть все иначе, и никто никогда не простит нам, что немец к Москве подбирается.
— Не простит, если не победим. А мы победим! Вот увидишь...
И потекли дни, похожие один на другой тоской и ожиданием каких-то больших событий.
21
Коршуков пригнал стадо в Тишковку под вечер. За черные руины города опускалось солнце. Город отсюда был виден как на ладони, и Станислав Титович смотрел на него, не веря своим глазам. Корпуса швейной фабрики лежали в развалинах, Среди пустыря чернела одна лишь высоченная труба.
У фермы собрались колхозники. Люди хотели посмотреть на беженцев, которые вернулись словно с того света. Расспрашивали, удивлялись, что стадо не только не уменьшилось, а даже выросло, хвалили Коршукова. Но радости почему-то не было. Станислав Титович это чувствовал, и ему было немного обидно, что он сберег скот, а люди этого словно и не оценили.
— Загоняйте в хлева. И сторожей надо поставить, — сказал он Ефиму Саприке, своему заместителю. — Завтра обмозгуем, что будем делать дальше. А где Прокоп?
Прокоп Возняк, заведующий фермой, вместе о кладовщиком снимали с повозок бидоны.
— Тут я, Станислав Титович, — откликнулся он. — Что прикажете?
И то, что Возняк, как и до войны, спросил "что прикажете?", и то, что он, не дожидаясь приказа, уже знал, что надо делать (Коршуков оценил его заботливость), и то, что вокруг стояли знакомые люди, с которыми он делил удачи и невзгоды, — все это наполнило Коршукова радостью и снова делало его уверенным, решительным.
— Вот что, Прокоп, назначь пастухов, и не каких-нибудь, а знающих, опытных. Стадо разделишь на четыре гурта. В каждом поставь по три пастуха. Пасти придется по лесным чащобам, так что людей потребуется больше,
— Сделаем, Станислав Титович...
— Подожди. Коней у нас сколько осталось?
— Маловато.
— Возьмешь себе четыре коня. Понял? Только бери тех что похуже. Лучшие понадобятся в поле. С сенокосом как?
— Так считай, что и не начинали,— ответил Парфил Бобровничий.
— Косилки уцелели?
— Кое-что на черный день припрятано. Понимали, что к чему.
Он подмигнул, как бывало подмигивал Коршукову, когда где-нибудь доставал лимитированное железо или уголь.