— Добро. Тогда завтра же начнем косить. Жито тоже подходит. Косьбу надо за неделю закончить.
— Постараемся, Станислав Титович.
— Жнейки готовь и молотилки. МТС теперь нет.
— Понятно. Движок мы припрятали. Только с горючим загвоздка.
— Найдем, — уверенно ответил Коршуков.
Темнело. Люди постепенно расходились. Несколько женщин помогали дояркам. Из хлева долетал неторопливый разговор и звон молока о ведра. Только теперь Коршуков вспомнил, что не спросил о самом главном — о немцах... Только он хотел спросить, как Бобровничий толкнул его под локоть.
— Станислав Титович, ты слышал, что Сидоренок вернулся?
Коршукову стало не по себе, но он быстро справился со своей растерянностью.
— Где он теперь?
— В Пальгуях... Все угрожает. Говорит, вернется Коршуков — рассчитаемся... Поостерегся бы ты, Станислав Титович.
Коршуков промолчал, думая не о себе — о Ядвисе. "Человек он очень озлобленный. Это факт. Не сделал бы чего плохого Ядвисе! Пускай бы ко мне перешла. Только теперь неудобно. Скажут: кому война, а у них свадьба... А может, все же сказать, чтобы не шла в свою хату? Услышит Сидоренок, что вернулась, ночью припрется, бездельник".
Он так и не решил, как быть с Ядвисей. Подошел Саприка, заговорил о том, как ожидали боев, а фронта так и не увидели. Шли только беженцы, и обозы отступали. Немцы за все время приезжали дважды. Меняли спирт и сигареты на кур. А за шоссе, говорят, кто-то поджег жито. Коршуков внимательно слушал. Подумал: "Может, Галай приказал поджечь? Нет, он не мог. Может, Валенда? Скорей всего, просто случай... Интересно, остался Галай или ушел? А где Саморос? Зря я тогда с ним так говорил... А впрочем, черт знает, что у человека на уме. Пристал со своими расспросами".
Женщины кончили доить коров. На ходу повязывая платок, подошла Ядвися.
— А мне все еще не верится, что мы дома. — И, не обращая внимания на мужчин, добавила: — Может, проводишь, председатель? Одной страшно в пустую хату идти.
— Подожди, вместе пойдем...
Они лежали в Ядвисиной хате на кровати. Коршуков курил, глядя в окно, где все было залито голубым лунным светом. Ядвися, прижавшись к плечу, молчала. Коршуков думал о Сидоренке. Вот кого принесло не вовремя! Сказал, продолжая начатый еще по дороге разговор:
— Мне мстить он вряд ли станет — не за что. А за тебя боюсь. Напьется и ударит... Что с него возьмешь?..
— Пусть попробует... Он только хорохорится. Ты его плохо знаешь. А вот немцам может заявить. — Они помолчали, потом Ядвися добавила: — Послушай, Стась, а что, если тебе первому к немцам пойти?
— Сперва присмотреться надо. Спешить не стоит, — уверенно ответил Коршуков.
Назавтра ему надо было идти в Пальгуи. Шел он туда с тревожной надеждой, что встретится с Сидоренком. Почему-то тянуло поговорить с бывшим Ядвисиным мужем, а заодно поинтересоваться делами в пальгуевской бригаде.
Макара он увидел издалека. Тот ладил забор, обтесывая на колоде березовый кол. "В колхозной роще березки срубил", — по привычке подумал Коршуков. Подошел к Сидоренку.
— Колхозную рощу вырубаешь?
Сидоренок молчал, сжав зубы, и продолжал работать. Белые щепки далеко отлетали из-под топора. Он делал вид, что ему на Коршукова наплевать. А тот не отходил: если выпала такая возможность, надо было раз навсегда решить свои семейные дела.
— Зачем ты зря дерево портишь? Совсем вот кол срубил.
Макар зло отбросил кол и по самый обух загнал топор в колоду.
— Слушай, Коршуков, — хрипло начал он, — чего притащился?
У него тряслись руки. Он засовывал их в карманы и снова вынимал. Обросшее рыжей щетиной лицо побледнело, и без того маленькие глаза сузились.
— В тюрьму меня за что бросил? Жену взял. Что еще хочешь? Душу? Бери ее!..
Он рванул рубаху, оголил обросшую рыжими волосами грудь. Сидоренок теперь был совсем не страшным, а смешным в своем гневе.
— Ты, Макар, дурака не валяй, вот что я тебе скажу. Рубахи рвать — последнее дело... Ситца теперь не дождемся. Насчет того, что я тебя в тюрьму посадил, — брехня. Сам сел. А за что — лучше меня знаешь! Прокурору, правда, я писал. Коней не у меня, а у тебя украли, и отвечать за них не Ванька, а ты должен был. Про остальное ничего не знал, а узнав — удивился. Теперь о Ядвисе. Бабе, сам знаешь, не прикажешь, кого любить...
Горькая усмешка скривила губы Макара.
— Получается так, что я один кругом виноват. Игнат не виноват и Авгинья невинна, виновата хата, что пустила на ночь Игната...
— Тут не хата, — улыбнулся Коршуков, — а жизнь такой поворот сделала.
— Смотри, чтоб еще куда-нибудь не сделала поворот твоя жизнь. Мне теперь, после тюрьмы, стежек не выбирать — тебе их остерегаться. Ночки теперь темные, а друзья-товарищи верные... — Неожиданно он заговорил о другом : — Думаешь, не знаю, зачем ты появился? Посмотреть захотел, до самой ли земли Сидоренка согнул. А я только теперь плечи расправил. Берегись, Коршуков, заранее тебе говорю. Чтоб не обижался потом... Это ты привык из-за угла бить. А я в открытую иду...