— Паникуют дай боже...
— Главное, не дать им залечь. Если кто залег, то до последнего отбивается. Бить надо с ходу: дал и убегай.
— Технику уничтожать надо. Мосты тоже, а главное — железную дорогу.
— Тол из наших снарядов выплавлять можно. Легко плавится и взрывается здорово...
В хате становилось темно. Но лампу не зажигали, забыли о ней. И без огня было хорошо, уютно.
— Ну, нам пора в дорогу, — сказал Шамшура.
Галай, протягивая руку для прощанья, думал: "Попросить карту у Шамшуры илй нет? Не даст, чернобородый скряга". Все же искушение было большое. Попросил.
К удивлению Галая, Шамшура снял с плеча планшетку с картой.
— Бери, картами нас Горчаков обеспечил. — И, обратившись к высокому парню, приказал: — Подари им бинокль. У нас ведь два.
Во дворе прощались долго, по нескольку раз пожимали друг другу руки. У Галая было такое ощущение, будто он теряет самых дорогих людей на земле.
Группа Шамшуры медленно расплывалась во мраке ночи, наконец исчезла совсем. Галай и Саморос еще долго стояли во дворе. Оба завидовали Шамшуре. Смотри ты, как сразу вырос Шамшура. А был таким незаметным: обычный председатель городского поселкового Совета. И вот тебе — командир! И какой уверенный, будто всю жизнь командовал дивизиями или корпусами!
— Вот как повернулось, Никита Левонович, — настоящая партизанская война начинается...
Они немного помолчали.
— Надо и мне, Никита Левонович, недели на две отлучиться... К своим наведаюсь.
— Может, самому не стоит ходить?
Галай отмахнулся:
— По своей ведь земле ходим. Пусть они нас боятся. Впрочем, сейчас не в этом суть. Вот что я попрошу тебя, товарищ Саморос. Во-первых, поищи место в лесу для лагеря. Во-вторых, свяжись с Бондаренкой. Пусть он хлопцев поднимает. У него человек пять есть на примете. Ну, а в-третьих, хлопочите об оружии. Без него воевать не станешь.
Саморос по давней военной привычке слушал Галая, опустив руки по швам.
23
Проходя через деревню, Галай заметил, что в хате у самой околицы мелькнула тень. Серпик луны висел низко над липовой аллеей и почти не светил. Галай залег в канаве и наблюдал, не мелькнет ли еще раз подозрительная тень. Действительно, она мелькнула, но в этот раз, — Галай хорошо рассмотрел, — это была тень от тучки. "Пугливым стал, — разозлился Галай. — Скоро куста бояться буду".
Он далеко обошел хату Прусовых. Поблуждал между карьерами торфозавода и только после этого очутился в кустах, растущих неподалеку от хатки. Дверь в сени была открыта настежь.
Галай вошел, нашел в темноте клямку, потянул на себя. Дверь открылась. В лицо ударило спертым воздухом.
- Кто там?
— Свои.
Старая Теклюся слезла с печи. Приглядывалась к Галаю.
Мутный свет, цедившийся сквозь оконце, мало помогал Теклюсе.
— Я к Вере Гавриловне.
Старуха долго не откликалась.
— Нет ее, с беженцами ушла.
— Когда?
— Со всеми вместе.
— Вы, тетка, меня не бойтесь, — Галай понял, что Теклюся остерегается незнакомого человека. — Я — Галай. Срочное дело к вашей дочке.
— Тимох Парфенович, не узнала я вас. Глаза уж не те.
— Просто еще темно, — усмехнулся Галай.
— Нет Верочки. Боится ночевать дома. К тетке пошла. Сегодня под вечер воротится.
Галай сел у стола, положил голову на руки. Желтые, малиновые круги, как пятаки, поплыли перед глазами. Нестерпимо хотелось спать.
— Немцы в деревне бывают?
— Ночью нет, а днем иногда приезжают. За три версты от нас стоят. Оттуда налетают. Яиц наберут, кур настреляют или поросенка у кого-нибудь зарежут — и назад. Свои зато мутят. Может, помните Архипа Сысоя? Да где вам помнить. Так этот при всем народе выхваляется: "Я, говорит, с коммунистов шкуры живьем драть буду". Все за то, что его когда-то посадили, когда он двух телят зарезал.
Слова доходили до Галая, словно сквозь стену, обложенную ватой, — глухие, почти непонятные. Одно из них врезалось в память. Немцы в деревне бывают наездом. Если он сейчас уйдет — заснет в дороге. А тут свои. Верина мать предупредит.
— Хотел я вашу дочку повидать.
— Подождите до вечера. Она обязательно зайдет. Все кого-то ждет. По глазам вижу, а спросить боюсь. Ругается, что нос сую в ее дела.
— Это она меня и ожидала.
— Если вас, то и не отпущу из хаты. Узнает, что были, еще больше заругается.
В голове искрой блеснула мысль: может, лучше пойти к тетке, у которой живет Вера? Но, взглянув в окно, понял: поздно.
— Мне на глаза немцам попадаться очень неохота, — осторожно проговорил Галай.
— А зачем попадаться... Спрячу вас, Тимох Парфенович. Да и не заходят они сюда. Одна коровка осталась и кот. Вот и все хозяйство.