В хате светлело. Сквозь окно медленно вползало утро. Теклюся вывела Галая за огород. Там, под кустом красной смородины, был бункер.
— Я-то думала, что здесь фронт будет. Упросила Самороса окопчик мне выкопать. Спасибо ему, не отказал. Можете спокойно спать. Как придет Вера, покличу.
Проснулся Галай, разбуженный страшным сном. Кажется, даже кричал во сне. В бункере было душно, пахло полынью и мятой. А вокруг стояла тишина. Он выполз наверх, оглянулся. Теклюся полола гряды. Пригибаясь возле кустов, подошел ближе, спросил:
— Тихо в деревне?
— Сдается, тихо. Может, пообедаете? Я сюда принесу.
Галаю не хотелось утруждать старуху.
— Пойдем в хату. Мы теперь, мать, едим в запас.
Теклюся суетилась у печи. Налила миску похлебки, нарезала хлеба.
— Кушай на здоровье, — и присела рядом.
— Спасибо, тетка. Да и вы садитесь. Компанией и за столом веселей.
— Я потом...
Галай зачерпнул ложку, обжегся горячей, как кипяток, похлебкой.
— Ну и горячая у вас похлебка.
— Смоляками печку топила.
Подув на ложку, Галай хлебал суп, потел. Было душно. Он не услышал осторожных шагов за стеной, не видел, как в окне мелькнула и исчезла тень немецкого офицера. Теклюся, забеспокоившись, выглянула в сени, испуганно отшатнулась, хотела крикнуть, но не успела.
Офицер вскочил в хату, спросил:
— Кто есть такой?
Галай спокойно положил ложку на стол. Не было ни страха, ни растерянности, только нечеловечески напрягся каждый мускул. "Наган в правом кармане", — подумал он.
— Документ!..
— Какие теперь документы, господин офицер. Паспорт разве.
Паспорт на имя Николаева лежал в нагрудном кармане. Спокойно, не поднимаясь, достал паспорт. Офицер даже не посмотрел на него. Он отошел от Галая, зловеще приблизился к старухе.
— Где дочка?
— С беженцами ушла.
Офицер ударил Теклюсю по лицу паспортом Галая.
— Врешь. Вчера была здесь.
"Выдали", — с отчаянием подумал Галай. Он попытался прийти на выручку старухе. .
— Господин офицер, она говорит правду,
— А ты кто будешь? Откуда знаешь?
— Родня я их, племянник.
— Большевик? Офицер?
— Что вы? — криво усмехнулся Галай, нащупывая в кармане рукоятку нагана. "Если выстрелить в офицера, остальные убегут", — мелькнула в голове стремительная, как вихрь, мысль. Солдаты ходили по хате, заглядывали под кровать, под печку, открыли шкаф, стали выбрасывать Верины кофты, юбки.
— Твоя дочка — бандит, коммунист!.. Говори, где она!
Старуха перекрестилась.
— Святой крест, не знаю.
— Ах так! Ганс!
— Яволь!
Ганс подскочил к Теклюсе, подкованным тяжелым сапогом ударил в пах. Старуха, раскрыв рот, грохнулась на пол, вся сжалась в комок. Ганс подхватил ее за волосы, поставил на ноги, наотмашь снова ударил по лицу. Тоненькая струйка крови выползла из уголка рта, потекла по подбородку.
— Что вы делаете? Она не виновата!..
Второй солдат ударил его прикладом в грудь. Хватаясь за стену растопыренными руками, Галай отлетел в угол. Падая, он порывисто сунул руку в карман, уцепился мертвой хваткой за рукоятку. Наган застрял в глубоком кармане. Галай рванул наган и, не целясь, выстрелил. От второго удара прикладом Галай упал под стол.
На него вылили ушат воды. Галай раскрыл глаза. В голове гудело, а перед глазами плыли зеленые и красные круги. Он видел искаженные гримасой ужаса лица гитлеровцев, слышал чужую речь.
"Попал ли хоть в одного из них?" — лихорадочно подумал он.
— Теперь поговорим, — пообещал кто-то рядом.
"Надо молчать. Пусть бьют". — И Галай до боли закусил губу.
— Кто ты? Фамилия, имя?
— Гражданин Советского Союза.
— Мне нравится твоя выдержка. Но стрелять ты не умеешь. Кто же ты?
— Я уже сказал и больше ничего не скажу. Хоть режьте на части.
— Зачем? Назови своих товарищей, и мы тебя отпустим. Мы уважаем смелых.
Круги перед глазами исчезли. Он увидел перед собой офицера. Два солдата поддерживали Галая под руки. Еще двое стояли возле Теклюси. "Многовато их, не убежать", — подумал Галай и с этой минуты думал только о том, как бы достойно умереть.
Он молчал, сжав зубы, и время от времени бросал на офицера полные ненависти взгляды.
— Кто еще с тобой? Прусова? Где она?
Галай молчал. Ганс разбил ему лицо, потом, выхватив кнут, долго полосовал спину. "Только бы не закричать, только молчать. Назло им, молчать", — думал Галай, не раскрывая рта. Он боялся: если откроет рот — закричит.