— Хватит. Из него ни черта не вытянешь.
Галай отдыхал, опершись о стену. Хотелось пить. "Перетерплю. Отправят в тюрьму, там и напьюсь. Главное, здесь выдержать".
— Встать! Шагом марш! — скомандовал офицер.
Галай с трудом поднялся. Шел, как годовалый ребенок, вяло, неуверенно.
Во дворе его ослепило солнце, и он остановился. Его толкнули в спину. "Куда они нас ведут?" Старался запомнить тропинку, лозовые кусты...
Их привели на крыльцо бывшего сельсоветского здания. Сразу же роем налетели мухи, липли к лицу, докучливо звенели над головой. Теклюся сидела сгорбившись, шептала молитву.
— Не надо, тетка, бог нам теперь не поможет.
Она взглянула на него с немым укором, потрескавшиеся губы зашевелились еще быстрее.
К сельсовету сгоняли людей. "Неужели из-за нас всех расстреляют? — содрогался Галай. — Не допущу".
Он чуть не закричал от отчаяния. Люди остановились невдалеке, испуганно перешептываясь. Галай смотрел на толпу, ловил испуганные взгляды. Люди отводили глаза, словно были виноваты в том, что Галая и Теклюсю взяли. Офицер долго не выходил из сельсовета, где теперь была управа. А народ все пригоняли и пригоняли. Плакали бабы, беззвучно, но так жалостно, что у Галая шевелились под кепкой волосы.
Офицер вышел в сопровождении штатского, видимо местного человека, и еще каких-то двух чинов с белыми повязками на рукавах.
— Прикажите молчать, — сказал офицер, постукивая плетью по голенищу.
Штатский поднял руку.
— Граждане, господин немецкий офицер будет с вами говорить. Прошу тишины.
Люди сразу умолкли. Всхлипнула в последний раз какая- то женщина.
— Мы есть гуманный армия, — начал офицер. — Мы воюем не против вас. Мы воюем против большевиков и коммунистов. Вот эти бандиты стреляли в наших солдат. Кто знает этого человека? Он ваш?
— Не-е-ет... — пронеслось над толпой.
— Это хорошо. Кто же он? Вы должны его знать.
Молчание было невыносимо долгое и напряженное.
— Хорошо. Не хотите говорить! — Голос офицера аадрожал от злобы.
Солдаты навели на толпу два тупорылых пулемета. Стволы слепо уставились на толпу, замерли. Кто-то закричал, забился в припадке. Вокруг кричавшего расступились, но никто не стал его поднимать.
— Я считаю до трех. Потом мы будем стрелять, — выкрикнул офицер и поднял плеть над головой.
Толпа колыхнулась, зашумела.
— Молчать! Раз.
И снова наступила напряженная тишина. Вдруг она словно треснула от дикого истерического крика:
— А-а-а-а, люди добрые! Галай это!..
Словно от ветра, толпа качнулась и замерла. Старый бородатый дед вышел из толпы, долго присматривался к Галаю.
— Ваше благородие, господин офицер, трудно узнать, кто это. Лицо разбито. Тут родного сына не узнаешь. Может, и председатель нашего района, а может, и нет.
Офицер, сжав кулаки, подбежал к Галаю.
— Ты есть Галай?
— Галай, а дальше что?
— Встать!
— Можно и встать. — Галай приподнялся, обвел толпу взглядом, крикнул: — Товарищи, Красная Армия бьет немцев! Не верьте фашистам!
Его сбили с ног, а людей разогнали.
Расстреляли его и Теклюсю на пустыре за сельсоветским хлевом. Грузное тело Галая столкнули в старую силосную яму. Теклюсю оставили на пустыре. Под вечер женщины похоронили ее на кладбище.
Последний раз Вера Гавриловна плакала лет пятнадцать назад. То были детские слезы, они сразу высыхали. Теперь Вера плакала отчаянно, не стыдясь слез. Старая рябоватая тетка Макрена утешала ее как могла, уговаривала смириться. Вера ничего не слышала. Лежала, уткнув голову в подушку, вздрагивала от плача. Живой, веселый, остроумный Галай стоял перед ее глазами. Трудно было поверить, что он мертв, что уж больше никогда она не услышит его голоса.
На следующий день Вера упросила тетку сходить в Жижено, разведать, как погиб Галай. Та неохотно собралась, пошла. Вера ожидала ее, нетерпеливо шагая по старой, с подгнившим полом, хате. Слез уже не было — лишь колючая боль сжимала грудь.
Тетка вернулась в полдень, когда сельские пастухи гнали коров с поля. Села, вытерла уголком платка сухие глаза. Рассказала, где и как похоронили Верину мать.
— А Галай где? — нетерпеливо спросила Вера.
— Лежит в яме, к нему никого не подпускают. Часовые стоят — сама видела.
— Кто их выдал? — помолчав, спросила Вера.
— А кто его знает?.. Только, племяннушка моя, без Сысоя не обошлось. Все так говорят.
Вера стала молча собираться. Тетке ни слова не сказала, хотя та и не спрашивала, куда племянница решила пойти. Уже на пороге, глядя в угол, полный старых икон, сказала: