— Я понимаю.
— За мной прийти должны. Если появится кто и спросит, не продается ли корова, знай, что свои. Проведешь ко мне.
— Ладно, Виктор Васильевич.
До самого лагеря они больше не разговаривали.
Баталовцы сушились на поляне. Под самой кручей горел костер, и окруженцы, обступив его, грелись у жаркого пламени. На кустах висели шинели, гимнастерки. Солнце уже снова изрядно грело.
Данила увидел Баталова, сидевшего на пеньке, и обрадовался, что он поправился, хотя и выглядел еще бледным и истощенным. Остальные будто и не изменились.
Их встретили приветливо, радостно, как своих, засыпали вопросами. Ни Валенда, ни Данила ничего не могли сообщить им нового, но надо же было что-то говорить, и они пользовались слухами и своими догадками о фронте. Все равно обоих слушали с напряженным вниманием.
Дьячков догадался, о каком Викторе Васильевиче тогда говорила Данилиха. Он похлопывал Сапуна по плечу, подмигивал хлопцам.
— Ну и дядька, ну и хитрец! Хоть бы потом, после того как приходил к нам, признался, кого у себя скрывает. Может, на всю Белоруссию один начальник милиции остался — и тот с нами.
— Директивы не было, — важно сообщил Валенда, — а у нас насчет трепа — строго.
— Приведите мне, товарищ, врача, пусть посмотрит, как мои дела, — попросил на прощанье Баталов.
— Скучает капитан. Да и в самом деле, девушка что надо — красавица, — объяснил Тимохин.
Валенда нахмурился.
— Товарищи, вы осторожней с этой девкой. Мне ее поведение не нравится, серьезно говорю.
— Брось, начальник, не придирайся. Если бы не она, наш командир давно дал бы дуба.
— У милиции все на подозрении находятся,— подытожил Тимохин.
На том и кончился разговор. Данила ушел.
Лагерная жизнь шла ни шатко ни валко. Валенда с тревогой присматривался к ней. Многое ему не нравилось. Кадровые бойцы, а бдительности никакой. Часового на ночь и то не выставили. Того и гляди попадешься с ними. Но иного выхода не было.
В ту ночь Валенда так и не заснул. Шум леса, неожиданные ночные шорохи и крики птиц прогоняли сон. Несколько раз он вылезал из шалаша, осторожно прохаживался по оврагу. Где-то в зарослях тревожно звенел на каменных перекатах ручей. Над оврагом мигали яркие звезды. Предутренний туман окутывал кусты, и все потонуло в нем, притихло.
Как назло, утром Валенда не выдержал, рассказал о себе. Признался, что он оставлен во вражеском тылу не один. Баталов решил, что надо ожидать посыльного. Тимохин и Дьячков поддержали его. Поход за линию фронта был отложен. Радоваться этому или печалиться — Валенда не мог решить.
А спустя четверо суток днем прибежал напуганный Данила Сапун.
— Беда, товарищи! Ой, какая беда!.. Людмила эта Герасименя — агент немецкий. У самого гебитскомиссара работает. На машине с немцами домой приезжала.
Валенда сочно выругался.
— Ну, что я вам говорил. У меня нюх на таких... Теперь надо быстрей отсюда удирать.
Назавтра вместе с Прусовой Данила побывал в лагере, надеясь еще застать баталовцев. Лагеря уже не было. Куда ушли баталовцы, он не знал. Лес угрюмо хранил свою тайну.
27
В конце августа штурмбанфюрер Ютнер лично обследовал тюрьму, лагерь военнопленных и городское гетто, которое размещалось в руинах бывшей фабрики оптических приборов и почти до основания сгоревшего клуба текстильщиков с прилегающими к нему общежитиями.
О ревизии местные власти знали заранее, и потому кое-какие меры были приняты своевременно. Гетто, доныне огороженное с двух сторон, обнесли и с третьей стороны стеною из колючей проволоки. Главную улицу между фабрикой и клубом очистили от кирпича и завалов, заставили томящихся тут горожан выскрести ее и вымыть.
Лагерь военнопленных на "Барвином перевозе" ждал начальство без особого энтузиазма. Начальник лагеря Нойклинц, ветеран войны четырнадцатого года, сам в свое время побывавший в плену, считал, что война кончилась и его подопечные уже не опасны для родного вермахта. Поэтому он сквозь пальцы смотрел на торговлю, которая каждый день велась у главного входа в лагерь. Сюда с утра до вечера шли женщины с котомками за спиной, несли яйца, масло, сало и за них выкупали у охраны кого-нибудь из пленных. -
Единственное, что сделал Нойклинц, это приказал в ближайшие дни никого из штатских к лагерю даже близко не подпускать.
Тюрьма готовилась принять Ютнера по-своему. У господина Бломберга, начальника тюрьмы, неповоротливого толстяка, были свои заботы. За дни оккупации ему насовали в камеру разного "сброда", и он, пунктуальный в исполнении приказов и верный юридическим законам вермахта, хватался за голову, не понимая, что ему делать, если арестованные и впредь будут поступать к нему такими густыми косяками.